Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Элисте Громова

От поцелуя отдает безнадегой, Зарецкий целует с каким-то отчаяньем, жестко, сминает мои губы, врывается языком в рот, царапает зубами и колючей щетиной. Его руки на мне сжимают все крепче, все сильнее, практически до синяков, он натягивает ткань моей майки на спине, он втискивает меня в себя.

И мне сносит голову от его запаха, от движений, от того, что между нами. Оно огромное, оно пульсирует, колется разрядами прямо под кожу, ядом безумия струится по венам, наполняет до краев, до

черных мушек перед глазами.

Поцелуй бесконечный. Горько-сладкий и отчаянный.

Кажется, что я все-таки сломала Зарецкого. Кажется, что он все-таки сломал меня. Снова, если тому, что я вспомнила, можно верить.

Я отстраняюсь с усилием, отдираю себя от него, всматриваюсь в лицо, в распахнутые за спиной крылья. Шесть. Шесть черных, как пепел ада, крыльев. Одна пара, чтобы закрывать лицо, потому что серафим не может видеть Его лика, потому что лик серафима не должны видеть случайные люди. Вторая пара, чтобы укрывать ноги, серафим не должен ступать по оскверненной земле, по земле, напитанной грехами и пороками. Третья пара, чтобы поднимать его в небо. Когда-то эти крылья были кипенно-белыми, когда-то в прошлой жизни, как во сне, Аарон был просто Аароном, не падшим, но Десницей, и его поцелуи таили в себе горящие угли.

Теперь все не так.

– Ты так смотришь, - его голос шершавый и колючий, как и его щетина, взгляд напряженный, а руки по-прежнему сжимают так, что каждый мой следующий выдох касается жестких губ.

– Думаю, о том, как сильно ты изменился, о силе твоих крыльев, о том, что мне жаль, что все… через задницу. Тогда и сейчас. О том, в какой ярости ты был, когда пал.

– Они забрали у меня последний свет, Эли, - драно выдыхает Шелкопряд. – Ярость – не то слово, - качает он головой и мерцает вместе со мной без предупреждения.

Через миг я снова у Зарецкого, сижу на столе в кухне, смотрю, как он разливает вино по бокалам, снова возвращается ко мне. Выражение лица непонятное, как будто ему слишком многое не дает покоя и он никак не может понять, с чего же начать.

Сегодня с утра я ощущала примерно то же.

– Теперь ты смотришь «так», - произношу тихо, делая глоток. Отмечаю цветочный аромат лишь краем сознания, слежу за Аароном. Он вклинивается между моих ног, притягивает к самому краю, сжимает пальцами мои запястья. В его действиях и движениях, длинных пальцах и сжатых губах страсть и желание лишь отголосок чего-то другого. И это другое одновременно пугает меня до чертиков и тянет магнитом, пузырьками шампанского лопается внутри.

– Трав… Ты приняла крещение? Раз ты здесь, раз стала собирателем, ты приняла крещение?

– В конечном итоге, - киваю. – За несколько часов до… до костра. Не думала, что это поможет или что-то исправит, - мой следующий глоток вина гораздо больше предыдущего. Вообще надраться так, чтобы ни о чем не думать, тянет сегодня с самого утра, - просто хотела, чтобы они ушли, чтобы оставили меня наконец-то в покое. И этот их пастырь…

Я передергиваю плечами, смотрю в окно, таращусь на темный лес.

– Эли? – ладони и пальцы Аарона поднимаются выше. От моих

запястий к локтям и предплечьям, потом снова опускаются к запястьям. Эти поглаживания расслабляют и туманят разум лучше вина.

– Он все зудел и зудел, без остановки, без перерыва, приходил каждый день и читал свои молитвы, пока сраная инквизиция… делала то, что делала. Потрясающая выдержка была у мужика. Сейчас я даже готова ей восхититься. Восхититься им. Удивительный фанатик.

– Я тоже был фанатиком, - усмехается невесело Зарецкий.

– Нет, - я поворачиваюсь к нему так резко, что на глаза падают волосы и приходится их смахивать. Движение выходит каким-то нервным. – Солдатом, Аарон. Ты был солдатом. Приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению.

Меня удивляет то, что он все еще не понимает спустя столько лет, несмотря на все, через что прошел, несмотря на все, что с ним произошло.

– И поэтому пал, поэтому не пришел к тебе, когда нужен был больше всего, - он кривится, сжимает челюсти и прислоняется своим лбом к моему. В глазах боль. Зарецкий жрет себя. В нем это есть – привычка ковыряться в собственных ранах, растравливать, мучить. Повышенная ответственность – беспощадная сука. Аарон никак не может расслабиться, и я ему сейчас ни хрена не помогаю.

– Ты звала? Ждала? – хрипит он.

Вопрос оглушает и забирает весь воздух из легких. В горле и рту сухо. Мне очень хочется соврать. Мне надо ему соврать, поэтому…

– Нет.

Несколько мгновений между нами только дыхание.

– Врешь, - тянет он приглушенно, с едва слышным стоном. – Ты врешь, Эли.

Аарон отстраняется резко, запускает руки в собственные волосы, мечется по кухне, швыряет в стену бокал с вином, рычит зверем. Стекло звенит, разлетается по всей кухне. Дрожит вокруг воздух, болезненными толчками выплескивается, продирается наружу ад падшего. 

Черт!

Я не знаю, что делать, не понимаю, что ему сказать, нужно ли вообще что-то говорить. А потом с гулким краком меня накрывает осознание. Пугающее по своей сути до усрачки…

И хочется орать, потому что я не представляю, что будет, когда хозяин «Безнадеги» все вспомнит, если он сейчас реагирует так. Но чем больше я за ним наблюдаю, тем отчетливее понимаю, что мне нужно что-то сделать, что-то сказать, чтобы, когда он вспомнит, он действительно не отправился топить мир в крови, не сделал что-то, из-за чего возненавидит себя еще больше. Что угодно сделать или сказать. Но я не знаю, что…

А Зарецкий все еще мечется, взгляд болезненный, опять дрожат за спиной начавшие проявляться крылья. Он впечатывает кулаки в столешницу возле раковины, и по камню ползут трещины. Потом еще раз и еще. Снова.

Он бьет с одуряющей силой, с яростью. Не издает ни звука, просто бьет. Летят осколки в стороны, трещат и хрустят. Аарон дышит, как загнанный зверь, его ад все плотнее и плотнее с каждым следующим ударом, злость все больше.

По пальцам струится кровь, костяшки сбиты до мяса, на висках пот. Его кровь цвета черненого серебра, не как у человека. Удары сыплются градом.