Балтийский эскорт
Шрифт:
С этими замечательными словами горничная-буфетчица-кастелянша и покинула меня до утра. Стараясь выбросить из головы всю эту чепуху, я поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, приготовил ко сну постель и отправился в ванную чистить зубы. Таких больших и высоких ванных комнат я еще никогда не видел. Огромная ванная возвышалась на чугунных львиных лапах, над мраморной умывальной раковиной поблескивали два бронзовых крана с фаянсовыми вертушками, на которых по-немецки было написано "kalt" и "warm". Едва я открыл кран с холодной водой, как из него хлынула - я глазам
– кровь… Кран зафыркал, зашипел, и вдруг внятно, хотя и очень хрипло выговорил немецкое слово:
– Ф-ф-фер-р-флю-х-хт! ("Проклятье!")
Я опрометью бросился вон из ванной. Ведь это же здесь геринговский любимец лишил жизни несчастную женщину!
Однако слегка успокоившись и взяв себя в руки, я снова вошел в ванную. Как я и предполагал, кровью оказалась всего навсего ржавая вода, которая уже вся стекла и теперь бежала вполне прозрачная струйка. Я даже рискнул открыть второй кран - с горячей водой. И снова вздрогнул от утробного сиплого голоса, исходившего из глубины водопроводных труб, из недр старого особняка:
– Ф-ф-фер-р-флю-х-хт!
Похоже, это было последнее слово любовницы, вырвавшееся из перерезанного горла…
Не закончив умывания, я поспешил в свою комнату и запер дверь на два оборота тяжелого средневекового ключа. Эта небольшая спаленка показалась мне плохим убежищем. Больше всего меня беспокоило несоразмерно большое настенное зеркало с мраморным подзеркальником, который поддерживал козлоногий сатир. Только этой нечисти здесь не хватало! Не внушало доверие и готическое оконце, выходившее на крутой скат черепичной крыши и глухой заросший сад.
Быстро раздевшись, я юркнул под одеяло. Придавил ухо второй подушкой и попытался уснуть. Не тут-то было…
По потолку медленно прокатился железный шар. Не знаю отчего еще мог исходить такой мерзкий звук, не говоря о том, кому это за полчаса до полуночи понадобилось что двигать на чердаке. Неужели это, и в самом деле, развлекается голодная "барабашка"?
Но ведь чушь же это! Не может же современный человек с университетским образованием верить в то, что примерещилось какой-то полуграмотной тетке?! Но тогда как объяснить вот этот протяжный рокочущий звук, который пополз по другой диагонали потолка? И почему вдруг так явственно громко заскрипела резная дубовая лестница? Если я совершенно один в этом особняке, то кто же хлопнул сейчас дверью в моем коридоре, и чьи это шаги приближаются к моей двери?
Я отбросил подушку и сел на постели. Может, это душа убиенной здесь женщины навеки поселилась в доме убийцы, и неприкаянно бродит здесь, пугая новичков-постояльцев? И словно отвечая на мой немой вопрос, полуночную тьму комнаты озарила иссиня-белая вспышка, точно молния полыхнула. И тут же что-то протяжно зажужжало. Я перекрестился в холодном поту - что это?
Если бы не догадался сразу, сошел бы через минуту с ума от ужаса. Там на подзеркальнике сама собой сработала вспышка моего фотоаппарата, который я туда положил. А зажужжала обратная автоматическая перемотка пленки, поскольку кадр был последним.
Но кто нажал на спуск? Любопытная барабашка, как предупреждала
Я и не уснул. Глаз не сомкнул, пока рано утром не пришла буфетчица-горничная-кастелянша в одном белом фартуке.
– Ну, как вам тут почивалось?
– Любезно осведомилась она. Я бы счел вопрос издевательским, если бы хозяйка честно не предупредила меня с вечера о возможных аномалиях старого дома.
Я не стал расписывать свои ночные страхи, а молча последовал за ней на чердак, где стал свидетелем старинного языческого обряда умасливания домового. Это было в начале двадцать первого века и дело происходило не деревенской глуши, а в современнном индустриальном и университетском городе, бывшей столице Восточной Пруссии… И я снимал все это на свою вторую - цифровую камеру.
Однако на том чудеса не кончились. Хозяйка протирала бронзовую статуэтку Нефертити, стоявшую на каминной полке.
– Вот - единственная вещь от того летчика осталась. Он ее из Египта, говорят, привез.
– Воевал, наверное, там.
– А кто же его знает, может и воевал… Так барабашка эту Нефертити очень боится. Как разбуянится, так я эту статуэтку с собой в комнату приношу - враз смолкает. Как черт ладана боится.
– Что ж вы мне ее с собой-то не дали?
– Да забыла. Вы уж простите. В следующий раз обязательно поставлю.
Спустя ровно час после этого разговора, я заглянул в кафе у ворот Зоопарка, чтобы подкрепить себя после полубессонной ночи чашечкой крепкого кофе. И вдруг просто остолбенел, даже глаза протер: за стойкой бара стояла живая Нефертити. Именно она и подавала мне чашечку кофе. Сходство было разительное! Я рассказал молодой женщине о том, что произошло со мной минувшей ночью, про бронзовую статуэтку, про то, как потрясающе она похожа на древнеегипетскую царицу.
Она верила и не верила. Особенно насчет Нефертити.
– Мне никто этого никогда не говорил.
Я попросил ее выйти из-за стойки и сфотографировал женщину на фоне тростниковой циновки, которая завешивала солнечное окно на веранде. Потом показал ей на мониторе цифровой камеры интерьеры виллы и бронзовую статуэтку жены фараона. Все было более, чем наглядно. А когда я упомянул, что у Нефертити было пятеро дочерей, то и моя собеседница вдруг всплеснула руками:
– И у меня - пятеро! И все девочки!
Тут уж настала моя очередь верить, не верить. Так не бывает. Ведь это нечто более, чем простое портретное сходство. Тут и явная параллель женской судьбы.
В конце концов, Лену, так звали калининградскую Нефертити, вся эта история заинтересовала настолько, что она согласилась заглянуть в обеденный перерыв на таинственную виллу. В сопровождении хозяйки дома, потрясенной тем, что ее бронзовая статуэтка столь сказочно ожила, Лена обошла все комнаты и даже рискнула подняться на чердак. В мертвой тишине загадочного дома только поскрипывали деревянные ступени под нашими ногами.