Балаустион
Шрифт:
Стоило человеку в тоге сделать намек, что он собирается встать, как двое рослых преторианцев, стоявших позади, помогли ему подняться и отодвинули ложе, чтобы консул мог выйти. На уверения в почтении и пожелания приятного отдыха, поступавшие римлянину от сбежавшихся со всего зала пирующих, ушла еще четверть часа, после чего консул, македонец и их ближайшая свита наконец удалились. Пир продолжался.
— За здоровье консула Фульвия и счастье римского народа! — поднял тост эфор Анталкид.
Снова зазвенели кубки, загомонили голоса. Сам толстяк-эфор, как заметил молодой царь, так и не выпил. Отсидев для приличия еще треть часа,
— Наверное, переел рыбы, — с превосходно исполненной вымученной улыбкой проговорил эфор. — Нечасто, клянусь сандалиями Гермеса, отведаешь в Спарте тунца! Хвала твоим поварам, государь Агесилай!
— Благодарствую, господин Анталкид, — слегка склонил голову царь. — Если желаешь, можешь идти. Твое самочувствие нам дорого не менее чем здоровье высокого гостя из Рима.
— Немедленно отправлюсь домой и постараюсь к утру выздороветь, — пообещал эфор, удаляясь. Агесилай посмотрел ему вслед тяжелым взглядом. Он не сомневался, что через полчаса лукавый толстяк будет сидеть в покоях римлянина, и поправлять свое здоровье они будут строя козни против полиса спартанцев.
Через некоторое время откланялся эфор Полемократ, явно заскучавший, когда его собеседник-предсказатель покинул пир вместе со своим хозяином. За Скифом последовал Медведь-Архелай. Когда он ушел, Агесилай обменялся взглядом с младшим братом, после чего Леотихид тоже вышел прочь.
Начиналась игра.
Сам Агесилай был готов покинуть пиршественную залу в любой момент, ожидая лишь, когда соберется домой эфор Фебид. Долго ждать не пришлось — как только глава эфоров поднялся и направился к выходу, молодой царь, наскоро попрощавшись с присутствующими и пожелав им веселого продолжения пира, боковым коридором вышел из здания. Погода еще больше испортилась, с затянутого лохматыми тучами неба моросил мелкий не то дождь не то снег, сбегавшая вниз каменная лестница выглядела мокрой и скользкой. Агесилай напряг зрение. У главных ворот комплекса строений Персики показался светлый гиматий эфора Фебида, вышедшего через главные двери.
— Еврибиад, ступай вниз и попроси господина эфора заглянуть вон в тот портик, у выхода на площадь Хоров, — велел царь одному из сопровождавшей его четверки воинов-Трехсот.
Ударив в грудь кулаком, номарг бросился исполнять. Подбитые гвоздями подошвы его военных сапогов-эндромидов застучали по сырым ступеням лестницы. Запахнув теплый плащ, Агесилай в сопровождении остальных телохранителей неторопливо направился к упомянутому портику. Порывистый ветер норовил забраться под одежду, падающая с неба крупа колола лицо тонкими холодными иголками. Улица была лишь отчасти освещена отблесками горящих на входе в Персику масляных фонарей, и почти безлюдна.
Меж колоннами портика царила темнота. Агесилая это устраивало, так как повышало шансы на сохранение тайны. Опершись плечом на холодный мрамор колонны, царь постарался настроить себя на приближающийся разговор. Вскоре снаружи, на площади, раздался звук шагов и показался колеблющийся свет переносной масляной лампы. Агесилай поморщился, но предпринимать что-то было уже поздно. Сначала показался держащий в руке лампу невольник, затем в круг света шагнула невысокая фигура Фебида.
— Ты хотел поговорить со мной, царь Агесилай? — в ровном голосе эфора проскользнула нотка удивления.
— Именно так, господин эфор, — Агесилай
— Вот как? — седая бровь эфора дрогнула, но лицо его не выражало ничего.
— Этой ночью самые разные группы людей будут составлять заговоры и обсуждать, как оставить других в дураках. Меня ни одна из этих групп не пригласила, тебя, насколько я знаю, тоже. Поэтому я и решил предложить тебе встретиться.
— Зачем? Чтобы составить заговор или попытаться оставить кого-то в дураках? Государь, я не играю в такие игры, это общеизвестно.
«В дырявой лодке кто не вычерпывает воду, тонет», — говаривал отец. Агесилай почувствовал гнев: неужели этот старый идеалист, стоящий перед ним, всерьез полагает, что его наивные принципы помогут спасти город от подобных «игр»? Спокойно!
— Боюсь, что ты уже в игре, уважаемый Фебид. Незнание правил и пропуск хода приведет только к проигрышу. Причем ошибку совершать будешь ты, а проигрывать — вся Спарта, — Агесилай не знал, чего больше в его словах — дерзости или правды.
С минуту эфор молчал, потом вздохнул и промолвил:
— Мы будем разговаривать здесь?
Агесилай выдохнул, улыбнулся.
— Ну что ты, почтенный! Пройдем, здесь неподалеку есть одно славное неприметное здание. Только, прошу тебя, вели своему рабу задуть лампу. Соблюдение тайны — одно из главных условий игры.
Разумеется, консулу и его свите в Персике были отданы лучшие комнаты. Даже прихожая главных, так называемых «царских» апартаментов, поражала своей отделкой. Анталкид давно не бывал здесь, и, оглядевшись, убедился, что не зря — именно на случай приезда римлян — отстоял в герусии предложение о ремонте этой части старого дворца. Со времени его прошлого визита «царские» покои стали куда более роскошны. Пол был выложен наборным паркетом из различных пород дерева, стены закрывали дорогие гобелены со сценами из мифов об олимпийцах. Угловые колонны были задрапировали алыми портьерами, перетянутыми толстыми золочеными шнурами. Потолок по периметру был отделан лакированными деревянными панелями, а в середине находилась овальная фреска, изображавшая сцену суда Париса с очень натурально прорисованными обнаженными телами трех богинь, почти голым пастухом-Парисом и большим количеством более мелких, но столь же раздетых купидонов, наяд и сатиров. Мебель гармонично вписывалась в интерьер и была столь же красивой и дорогой на вид.
Анталкид украдкой вздохнул, подумав, что эфоры прежней Спарты наверняка наложили бы на магистратов, заведующих этими апартаментами, штраф за роскошь. Эфор обожал красивые вещи, и при случае покупал их, а с еще большим удовольствием принимал в подарок. Однако истинное наслаждение приносит не столько обладание красотой, сколько восхищение и зависть людей, любующихся принадлежащими тебе вещами. Тут стремления эфора входили в расхождение с традиционной лакедемонской моралью. В Спарте искони было не принято выставлять напоказ свое богатство, роскошь дома и дороговизну заморской одежды. В Греции, где ионийская роскошь заполонила как общественные постройки, так и дома верхних слоев общества, Спарта оставалась последним уголком, где люди царской крови и высшие магистраты могли жить в небольших особняках из бревен и необожженного кирпича и не иметь в доме золотой посуды.