Балаустион
Шрифт:
Ящик, выскользнувший неожиданно легко, оказался совершенно пуст! Бесчисленные баночки и флакончики с мазями, притираниями, кремами и благовониями — все то, что составляло радость каждой женщины в относительно состоятельной семье — исчезли, пропали, сгинули! В первый момент от изумления Эльпиника упала на стоявший перед зеркалом мягкий пуфик и, сидя на нем, продолжала потерянно смотреть в зияюще пустые внутренности выдвинутого ящика. В следующий миг внезапная догадка вызвала у нее взрыв истерического хохота. Кто-то из рабынь очистил содержимое столика за то время, пока она была «на приеме» у отца. Самому Демолаю такое вряд ли могло придти в голову, так
Накатившая волна презрения вымыла из ее души последние остатки страха. Какой же слепой она была раньше! Жила с этими людьми и не замечала их подлости и мелочности. Нет, ни минуты не стоит жалеть о своем поступке. Единственное, что способно вызвать сожаление — это ее нерешительность тогда, в критический момент, когда нужно было прыгнуть вслед за Леонтиском в колодец клоаки. Тогда они были бы сейчас далеко отсюда и вместе. Вместе!
«А может быть и нет!» — вмешался голос рассудка. Кто знает, возможно, она бы только стесняла Леонтиска там, в подземелье, и именно из-за нее он не смог бы уйти от стражников отца? Нет, она все сделала правильно. Леонтиск на свободе. Он сделает свои дела, разрушит коварные планы заговорщиков против своего спартанского царевича, и вернется в Афины. Вернется за ней, найдет способ вырвать ее из рук отца! Она станет его женой и покинет эти постылые стены навсегда!
От этих сладких грез у Эльпиники сладко закололо в груди. Леонтиск вернется. Она не сомневалась в этом ни чуточки. Подойдя к окну, девушка распахнула его и подставила лицо хлынувшему в комнату вечернему воздуху.
Он вернется!
Клеомед, шагавший по двору к воротам, чтобы отдать сотникам указания об усиленном надзоре за городскими воротами и патрулировании стен, был несказанно удивлен, услышав донесшийся от дома, откуда-то из женской половины, звонкий смех сестры.
Угольно-черное небо было усеяно россыпями алмазных, необычайно близких в эту ночь звезд. На востоке, где-то над Олимпием и Панафинейским стадионом, взошел вечный охотник Орион. Над самой головой, тускло поблескивая, словно подмигивая пробиравшимся сквозь ночь товарищам, светились Волосы Береники.
Весь вечер Леонтиск провел в обществе Терамена, обсуждая с ним планы на будущее. Эвполида с ними не было — он не появлялся с того самого момента, как привел Леонтиска из афинских подземелий. К вечеру тревога о том, не случилось ли с ним дурного, захватила молодого афинянина и его старшего собеседника уже всерьез. Пора было срочно пересматривать планы, но Эвполид появился перед самой полуночью, усталый, озабоченный и все в той же накладной бороде.
— Сегодня головорезы архонта едва не прищучили меня, — обронил он в ответ на расспросы отца и приятеля. — Двоим из них это стоило жизни, и теперь, клянусь морским Владыкой, меня будут искать едва ли с меньшим усердием, чем тебя, дружище Леонтиск.
— Значит, я принял правильное решение, отправляя тебя из Афин, — обронил Терамен, с жалостью глядя на сына.
Времени хватило лишь на короткое прощанье и последние слова напутствия. Немного спустя Леонтиск и Эвполид уже крались темными афинскими улицами к южному участку городской стены. При малейших признаках патруля стражников друзья ныряли в переулки, залегали за колоннами или ступенями храмов и ждали, пока опасность не минует. Затем отправлялись дальше. Друг с другом практически не разговаривали — только предупреждения типа «идут слева», «тихо» или «сюда».
Из-за медлительности такого передвижения
— Что же делать? — беззвучно, одними губами спросил Леонтиск, с тревогой глядя на Эвполида. — Не успеем, эти мерзавцы ходят слишком часто!
Друзьям нужно было добежать до стены, невысокой в этом месте, закинуть на нее веревочную лестницу, снабженную цепким крюком-«кошкой», взобраться наверх и перевесить лестницу на внешнюю часть стены. На той стороне их должны были ждать верные люди с лошадьми и дорожными сумками.
— Нужно решаться! — также беззвучно отвечал Эвполид. — Время уходит. Корабль должен пройти Саламин до рассвета, иначе его заметят со сторожевых вышек.
— Тогда, как только пройдет следующий патруль, сразу — к стене.
— Идет. Лестницу держи в руках, наготове.
Очередной патруль вывернул справа из-за приземистого здания общественной бани и неспешно приближался. Стражники озабоченно зыркали по сторонам. Хилиарх Клеомед Кимонид обещал хорошую награду тому десятку, который поймает беглеца, поэтому обычные шуточки и зубоскальство были заброшены. Каждый горел желанием первым увидеть беглого преступника, который, как сказал хилиарх, попытается в одну из ближайших ночей выбраться из города.
Друзья снова вжались в тень стены, до которой не доставал скудный свет масляного фонаря. Стук сандалий и звук голосов стражников вскоре удалились налево. Эвполид поднял голову. «Хвост» патруля как раз исчезал за углом.
— Все, пора! — скомандовал сын Терамена, и они, вскочив на ноги, ринулись к стене. Мостовая стремительно полетела из-под подошв. Боль в колене, до сих пор дремавшая, вдруг властно напомнила о себе. Леонтиск сжал зубы, чтобы не закричать, со свистом втянул в легкие свежий ночной воздух. Огонь фонаря заплясал в глазах радужными бликами. Через десять ударов сердца они уже были у грязно-желтой стены, кое-где испещренной зелеными нитями вьюна. Леонтиск проворно раскрутил в руке «кошку»…
— Сто-ой! — раздался резкий окрик. — Именем демократии, держите их!
Пронзенный парализующим страхом, Леонтиск оглянулся. Им явно не везло: новый патруль стражников, вывернув в совершенно неподходящий момент, в свете фонаря засек их мгновенно.
— Это он! — заорал кто-то из несущейся к ним ватаги. — Мы разбогатели, ребята!
Леонтиск узнал сотника, что руководил стражниками, гнавшимися за ним в подземелье.
— Какого демона ты стоишь? — заорал ему в ухо Эвполид. — Кидай крюк, дурень!