Балаустион
Шрифт:
(25 декабря 697 г.)
Леонтиск, Аркесил и Эвполид как провинившиеся всю ночь провели на внешнем посту, под ветром и холодным дождем. Но и вернувшись под утро и улегшись в кровать, Леонтиск не смог расслабиться и заставить себя заснуть. Минуты каплями исчезали в колодце вечности. Странно, но афинянин совершенно не думал о произошедшей вчера потасовке и несомненной необходимости держать ответ перед пострадавшими римлянами. Мысли молодого воина метались от мучительной петли проклятого заговора к судьбе Эльпиники — как
Рассвет серым вором медленно вполз в окна. Леонтиск вздохнул, повернулся на жесткой, истинно спартанской кровати. Мягкие постели воинам-лакедемонянам были запрещены уставом. Сна не было ни в одном глазу. Беззвучно прошептав ругательство, Леонтиск сел, нащупал ногами сандалии, затем поднялся и привычным движением натянул на себя сыроватый хитон.
Выйдя во двор, к выложенному в виде чаши источнику, афинянин приветствовал ленивым взмахом руки Энета и Лиха, которым около полутора часов назад передал стражу.
— Что, не спится, драчун? — крикнул вслед Коршун. Леонтиск не ответил. Подойдя к источнику, он выловил занесенную ветром веточку, провел ладонью по упругой пленке воды, затем решительными гребками бросил в лицо хрустальную ледяную свежесть. Колючие холодные струйки побежали по щекам, по шее, за ворот хитона, смывая душное отупение бессонной ночи. Леонтиск всласть поплескался, с каждой горстью поднятой к лицу воды его самочувствие улучшалось.
Покончив с умыванием, он отошел в сторону и проделал несколько гимнастических движений. Вернее, попытался проделать, но тут же охнул, схватился за бок. Потревоженное во вчерашней драке ребро не позволило о себе забыть.
— Болит? — участливо осведомился незаметно подошедший сзади Эвполид.
— Слегка, — отмахнулся Леонтиск. — Вот если бы эта меченая рожа вчера не промахнулась, болело бы по-настоящему.
— Я тоже не лучшим образом себя чувствовал после того, как этот здоровый саданул мне в живот. Клянусь Посейдоном, света белого не взвидел — кулаки у него будто из железа. Здорово, что ты ему граблю сломал, молодчина! — Эвполид с улыбкой хлопнул друга по плечу. — А по большому счету, драчка была что надо…
— Ха, тебя не проняла даже вчерашняя речь полемарха Брасида? — усмехнулся Леонтиск.
— Ваш старикан крут, не спорю, но после той ругани, что я слышал от боцманов-клевретов, когда плавал во Фракию, меня уже ничем не проймешь.
— И даже не жалеешь, что пришлось отказаться от свиданья с Софиллой? — поднял бровь Леонтиск.
— Р-р-р! — зарычал Эвполид, Леонтиск попал в точку. — Это точно, сегодня все утро промучался стояком, представляешь? Все думал об этой амазонке, Палладе. А отдуваться придется малышке Софилле. Ну, сегодня я заставлю ее маленькую мохнатую щелку потрудиться, возместить мои страдания…
— И ротик, ротик не забудь, — хохотнул Леонтиск, забавляясь энергичной мимикой друга.
— Не забуду, — ощерился Эвполид и в свою очередь полез в чашу источника, неуверенно плеснул на щеки. — У-у-у! Ледяная!
— Экие вы, афиняне, неженки! — с шутливой презрительностью процедил Леонтиск.
— Ах ты, спартанец хренов! — Эвполид зачерпнул полную горсть воды и швырнул в товарища. — На!
— А-а! — Леонтиск, хохоча, отбежал в сторону.
Из окна на втором этаже выглянул доктор Агамемнон, сердито нахмурил брови и погрозил пальцем. Леонтиск
— Слышишь, Леонтиск! Второй раз говорю, у тебя что, уши заложило? — в голосе Эвполида слышалась насмешка.
— Что, что? — очнулся Леонтиск, поняв, что задумался и потерял из виду реальность.
— Я про того грека, что был вчера с римлянами. Где-то я видел эту харю. Тогда, на месте, не до того было, а теперь… Тебе он не показался знакомым?
— Откуда? — Леонтиск пожал плечами. — Кого я могу знать? Только спартиатов, а из других полисов — лишь немногих, по Олимпиадам. Я ведь все эти годы практически не покидал Спарты.
— А вот я его определенно где-то видел. Где же? Может, даже в Афинах… А, может, не в Афинах. Нет, не помню.
— Да брось ты, какая разница? Что там за шум? У ворот.
— Горожане пришли приветствовать Пирра Эврипонтида, — ответил появившийся от дома Аркесил. — Доброе утро!
— Давно не виделись, — буркнул Леонтиск. Он все еще злился на друга за вчерашний инцидент. Однако через миг афинянин устыдился своей мелочности. Аркесил вовсе не виноват в том, что его врожденное благородство не при дворе у циничной эпохи. Злость змеем проскользнула в пищевод и растворилась в желудке.
— А где сам царевич? — спросил Леонтиск уже нормальным тоном, как бы извиняясь за грубость.
— Еще у себя, не выходил.
— Странно — обычно он встает первым.
— У него вчера был тяжелый день, — пожал плечами Аркесил.
— Хм, у него теперь все дни тяжелые, — пробормотал Леонтиск, но в этот момент его отвлек вскрик Эвполида:
— Эй, смотрите! Три орла справа. Это знамение!
— Доброе? — полюбопытствовал Аркесил.
— Да. Ох, не может быть!
— Что?
— Три ворона — с другой стороны! Это плохо, очень плохо…
— Боги, — простонал Леонтиск. — Тебе бы в ученики к нашему эфору Скифу, он просто помешан на такой ерунде.
— Ты что? — на лице Эвполида не было и тени обычной усмешки. — Мне довелось плавать с одним латинянином, и он говорил, что птицегадания никогда не лгут. Нужно их только правильно истолковать. Мы тогда тоже ржали, но однажды ворона села на шапку, оставленную на палубе нашим кормчим. Тот латинянин, Веллий его звали, предсказал бедняге смерть. Самого кормчего в тот день на корабле не было: мы стояли в Эфесе, и он отправился вместе с другими выпить и пощупать ионийских девок. Мы поспорили. Вечером, когда команда возвращалась на борт, я с палубы увидел, что кормчий с ними, и потребовал у Веллия свой выигрыш. Но всходя на корабль, кормчий ступил мимо сходен, свалился в воду и камнем пошел на дно. И утонул, представляешь, хотя матросы сразу прыгнули в воду, чтобы его вытащить. Даже тела не нашли, а там было всего-то локтей двадцать глубины. Говорили, что его сирены в пучину утянули. Вот так-то.