Бабушки (сборник)
Шрифт:
На веранду особняка Стаббсов вышла высокая женщина, поднесла ладонь к глазам, прищурилась и медленно направилась к Джеймсу. Она остановилась, опустила руку и подалась вперед, пристально рассматривая его. Что-то в ее позе показалось знакомым. Высокая худая женщина в коротком облегающем платье с сине-желтым геометрическим рисунком, узкий золотистый пояс, золотистые бусы… Нет, она ему незнакома. Худое загорелое лицо, короткие темные кудри, золотой браслет на тонкой руке… Браслет… Это Бетти!
— Что вы здесь делаете? — спросила она.
Он улыбнулся: что за
— Вы Джеймс? Пожалуйста, уходите отсюда.
— Где Дафна?
Она замерла, обессиленно вздохнула и произнесла:
— Ее здесь нет.
— Где она?
Бетти подступила к нему на шаг. Он с тоской подумал, что эта мрачная, высокая и угловатая женщина когда-то была восхитительным созданием, ее чарующий образ Джеймс бережно хранил в памяти.
— Мне надо повидаться с Дафной.
— Говорю же вам, здесь ее нет.
— Где она?
— Она здесь больше не живет.
— Это я и сам знаю — на калитке другая фамилия. Она в Кейптауне?
— Нет, — с запинкой ответила Бетти.
«Врешь!» — подумал Джеймс.
— Я найду ее, — произнес он вслух, без угрозы в голосе, как будто напоминая себе, что может узнать адрес Дафны самостоятельно.
— Джеймс, — взмолилась Бетти, взволнованно прижав к груди худые загорелые руки. — Прошу вас, не делайте этого. Зачем вам? Вы хотите разбить ей жизнь? Разрушить ее семью? У нее трое детей…
— И один из них — мой.
— Вы явились сюда без предупреждения, просто взяли и приехали, так нельзя…
— Я хочу видеть сына. Ему скоро исполнится двенадцать лет… — сказал он и назвал точную дату рождения сына: год, месяц, число.
Бетти закрыла глаза. Веки ярко белели на загорелом лице. Она тяжело дышала. Он вспомнил, что глаза у нее были темно-карие, добрые, живые. И улыбчивое загорелое лицо. Он всегда думал о ней как о «смуглой деве» английских баллад. Сейчас в этих добрых глазах стояли слезы.
— Джеймс, вы хотите разбить ей жизнь?
— Нет. Я люблю ее.
— Вы ее уничтожите.
— Я хочу увидеть сына.
— Послушайте… — начала она и со вздохом умолкла. Да, она была очень испугана, но старалась защитить подругу.
— Вы с ней видитесь? — спросил Джеймс.
— Да, конечно. Она моя лучшая подруга.
Джеймс протянул ей пухлый пакет с письмами.
— Что это?
— Мои письма. Понимаете, я ей писал. Все это время. Только не отправлял. Сначала из-за цензуры, а потом… не хотел доставлять неприятностей. Вот, решил сам передать…
Бетти не шевельнулась.
Он настойчиво протягивал ей пакет. Бетти непроизвольно подняла руку и неохотно взяла письма.
— Передайте ей, пожалуйста, — попросил Джеймс.
— Хорошо, — снова вздохнула она.
— Обещайте.
Она посмотрела на него, потом отвела взгляд.
— Обещаю.
— А мой сын? Понимаете, я думаю о нем… постоянно. Может быть, он приедет погостить к нам, в Англию?
— Да вы сумасшедший! — воскликнула Бетти и прижала пакет к груди.
— Не забудьте, вы же обещали!
Она отступила
— Погодите, я сейчас.
На веранде соседнего дома старуха вздернула солнечные очки на лоб и погрузилась в чтение.
Минут через двадцать из дома Бетти вышла горничная в белом фартуке и белом тюрбане. Она подошла к нему, протянула конверт и с любопытством смотрела, как Джеймс его открывает. Из дома донесся голос Бетти:
— Эвелина, поди сюда!
Горничная в последний раз задумчиво взглянула на конверт, повернулась и медленно пошла к дому.
В конверте оказалась записка («Прошу вас, уезжайте. Не делайте ей больно. Вот ваш сын».) и фотография улыбающегося мальчика лет восьми. В детстве Джеймс выглядел примерно так же. Снимок черно-белый, не разглядишь, какого цвета глаза. Наверное, голубые, как у Джеймса. У Дафны тоже глаза голубые.
Он бережно вложил в конверт фотографию и записку, вытянулся в струнку и отдал честь Бетти, которая наверняка украдкой наблюдала за ним. Потом повернулся и неторопливо пошел по улице, стараясь держаться в тени деревьев — привычка, выработанная в жаркой Индии.
Стоял погожий летний день. Над Столовой горой скатертью стелились белоснежные сияющие облака. Рассеянно глядя на сверкающую водную гладь, Джеймс неуверенными шагами двинулся к подножию горы. Прохожие недоуменно смотрели на него. Пошатываясь, он добрел до скамьи, опустился на нее, потом пересел на соседнюю скамью, вытащил из конверта фотографию и долго ее рассматривал.
На месте ему не сиделось, и Джеймс отправился бесцельно бродить по городу. Он попал на какой-то уличный рынок, где под деревьями негритянки и мулатки торговали с лотков разнообразными сушеными фруктами и цукатами: персики, абрикосы, груши, сливы, яблоки… Золотистые, янтарные, пурпурные, лиловые, алые, багряные, оранжевые, розовые, зеленые — все цвета радуги, присыпанные снежной крошкой сахарной пудры. Настоящий рог изобилия. Он взял в руки чернослив и надкусил. Услышав сердитое восклицание торговки, он сообразил, что надо заплатить, и купил фунт цукатов. «Хелен понравится», — подумал он и отправился дальше, не замечая прохожих. Время от времени он присаживался на скамью, глядел на снимок сына — они с ним так похожи! — а потом поднимался и шел, не понимая куда.
В сумерках улицы запахли пряностями и специями: он нечаянно забрел в малайский квартал. Джеймс воображал себе Кейптаун как огромное приветливое, однородное место, а не как скопление разнообразных наций и житейских укладов. Для него город на мысе Доброй Надежды стал воплощенным олицетворением мечты. Он взял булочку с лотка негра-разносчика и начал задумчиво жевать ее под возмущенные крики торговца, который, по-видимому, требовал денег. Джеймс сообразил, что к нему обращаются на африкаанс, и протянул пачку денег. С наступлением темноты Джеймс оказался в каком-то парке, добрел до скамьи и рухнул на нее, скорчившись всем телом. Его охватил приступ жестокой боли. Он боялся вскрикнуть и привлечь внимание окружающих, поэтому страдал молча.