Бабушки (сборник)

Лессинг Дорис Мэй

— Ты же знаешь, как сейчас работают. Все обленились и ничего не умеют.

— ДеРод, а чего ты ждал? Их не учат, люди давно уже ничего не делают.

— Потому мы и приводим Варваров, они хоть привычны к труду.

Мне снова показалось, что он попросту предпочел бы, чтобы я помалкивал… ушел… отстал от него. Да, именно так — чтобы ему не докучали.

Но я не сдавался:

— ДеРод, ты прекратил обучение, уничтожил образование, не стало больше рассказов и песен — ты же понимал, что итог будет именно таким?

— Ты о чем?

— Твоя мать оставила после себя систему образования, обучения… а ты разрушил ее.

Он опять уставился на меня с настоящим удивлением:

— ДеРод, ты что, не помнишь?

И в этот момент я понял.

Мою голову

наводнили разнообразные озарения — поздно, но тем не менее все перед моим взором прояснилось. Дело не в том, что он забыл. И он не нарочно ломал все хорошее. Он никогда не понимал, что это хорошо. Никогда не осознавал. Казалось, он был частью той жизни, но на самом деле он, сын Дестры, изящный, очаровательный прелестный ДеРод, которым мы все восторгались, был среди нас слепцом. Из некоего соревновательного духа, свойственного всем детям, он шел с нами в ногу, но никогда ничего не понимал по-настоящему.

Да, у меня наконец открылись глаза.

Я посмотрел назад, на всю свою длинную жизнь, думая о том, что мы, Двенадцать, не замечали самого очевидного. Мы обманывали сами себя различными фантазиями, обидами, подозрениями: мы видели в этом человеке, ДеРоде, злодея, амбициозного, беспринципного, коварного негодяя. Хотя на самом деле все было иначе — он был дурак. Вот и все. А мы этого не заметили. Но ведь его мать точно… вот это мне нужно было обдумать.

Когда вернулась эта ужасная женщина, надзирательница ДеРода, я встал:

— Спасибо. Заботьтесь о нем получше, — а потом повернулся к нему:

— Ты знал, что я один остался из Двенадцати?

— Да? Нет, не знал. Мне не говорили.

— Кто эти Двенадцать? — настороженно спросила она.

— Неважно, — и ему: — Одиннадцатый умер несколько дней назад.

— Мне очень жаль, — казалось, ДеРод говорит искренне. — Нам хорошо было вместе, да? — сказал он, и на глазах у него показались слезы. — Помнишь, как мы играли?

— Да.

— Весело было.

— Верно.

Перед тем как выйти, я добавил:

— Я решил научить нескольких детей читать и писать. Своих правнуков.

— Правда? — Он был озадачен.

Я понял, что он вообще забыл про письмо. Когда ДеРод ответил, я вспомнил, что он говорил так и раньше.

— Какой в этом смысл, у нас же есть Помнящие, которые хранят память о прошлом и все прочее?

— Думаю, сейчас мало кто знает историю нашего государства. Разве что искаженную версию. — И, не удержавшись, добавил: — Твоя мать, Дестра, осталась в памяти народа некой сообразительной куртизанкой.

В разговор снова вступила женщина:

— Она работала в барах. Пела там. Что тут такого?

Так я понял, каким было ее прошлое.

— Ничего такого. Но она бы удивилась, услышав, что она якобы работала в барах. Дестра была великой женщиной, — ответил я, понимая, что этой Варварке чуждо само понятие величия. И добавил для ДеРода: — Она была великой женщиной и прекрасной правительницей, а от того, что она создала, ничего не осталось.

Я повернулся и вышел, мне не хотелось смотреть на ДеРода, хотя, думаю, на его лице никакого серьезного понимания и не промелькнуло.

Я медленно шел домой через лес, уже почти стемнело, было опасно, но я никого не видел.

Это было прошлой ночью.

Я не спал. Старики знают, как воспоминания могут меняться и приобретать иные значения. Какая-нибудь сцена из детства, к которой ты уже не раз возвращался, может вдруг сказать: «Нет, ты ошибался. Вот как все было на самом деле». Но в этом случае речь шла не о конкретной ситуации, дне, а о целой жизни, и на то, чтобы понять все это, потребуется не одна и не две бессонные ночи.

В первую очередь моим вниманием завладела Дестра. Когда она, много лет назад, только прибыла к нам, о ее народе мы знали пару-тройку редких слухов — такими далекими казались нам все поселения вне Городов! Но с тех пор, после налетов ДеРода, к нам присоединилось несколько городов полуострова, и нам стало известно очень много и о других народах, и об их родине, в том числе, и история Дестры. Ее отец был вождем мелкого племени Роддитов и имел несколько жен. Дестра не стала выходить замуж, как все ее сестры, которые перешли в кланы своих мужей в

десять-одиннадцать лет. Она приехала к нам в восемнадцать, по представлениям ее собственного народа — уже старая. Дестра отказывала многим ухажерам. Она была упрямой, волевой и очень красивой женщиной. Почему же она наконец согласилась выйти замуж? Наверняка же она знала что-то о Жестоком Кнуте, но и слава о реформах ЭнРода разлетелась всюду: Дестре захотелось переехать туда, где женщина считается таким же свободным человеком, как и мужчина. Но далеко не всех радовали эти реформы! Жители нашего полуострова, да и за его пределами, там, где жили Роддиты, говорили, что если женщинам дать право поступать по-своему, они разрушат все и всех. Или, может, Дестре показалось, что Жестокий Кнут — это ее последний шанс выйти замуж? Каковы бы ни были ее ожидания, ей достался жестокий алкоголик, который ее избивал, да и кое-что похуже. Свободной она не стала. А потом — по счастливой случайности — он умер. Давайте тут не будем ничего утверждать наверняка. Я имею на этот счет собственное мнение; а Городам точно стало лучше без него.

Из непокорной девчонки родом из небольшого племени она превратилась в главу сильного государства. Я уверен, что Дестра ликовала. Она осознавала свои возможности. Она сразу же начала исправлять ошибки Жестокого Кнута, строить планы развития и процветания, нацеливаясь на движение вперед и успех. И эти планы охватывали не только время ее собственного правления, но и будущее. Тут Дестра осознала проблему, которая могла положить конец всему. У нее не было детей. Кому она доверит все, что создала? Она усыновила двоих из незаконных отпрысков Жестокого Кнута. Выбор был богатый: ДеРод казался чудесным малышом с присущим ему очарованием. А моя Шуша всегда была милой, доброй, любящей девочкой и постоянно всем улыбалась. Думаю, я в нее влюбился в самом раннем детстве. Дестра наблюдала за ними, смотрела и ждала. Не забывайте, что она сама выросла в многодетной семье и научилась уже в раннем возрасте распознавать характер, видела его с самого первого дыхания младенца. Шуша не смогла бы править, ей не хватало необходимой для этого твердости. Что же касается ДеРода… наверное, Дестра наблюдала за ним с ожиданием и надеждой — он был на редкость приятным малышом, я помню это. Он не отличался той же нежностью и теплом, что его сестра, зато природа наградила его великолепной внешностью. Год, два, три, четыре… пустое великолепие! Оставалось лишь сравнивать его с сестрой. Дестра наверняка надеялась, что если уж он не вышел таким же нежным и добрым, может, ему хотя бы достался ясный и живой ум…

Но она, кажется, рано обнаружила, каков ДеРод был на самом деле — умом его природа тоже не наделила. Я пришел к такому заключению, хотя мне больно даже думать об этом. Можно называть это разными словами, но в нашем языке они все недобрые. Он оказался дураком. Опять же — дураки бывают разные. В армии, где солдаты покорно выполняют приказы, это значения не имеет. ДеРод напоминает мне слабоумного, который бродит по улицам, красивый, улыбчивый, не сразу даже понимаешь, что в голове у него пусто. Этот несчастный часто сидит возле лужи, которая натекает из разрушающейся стены Водопада. Играет там с листвой и всяким мусором. Он насаживает листик на палочку, или протыкает палочкой листок — и у него получается целая армия человечков. Тогда этот дурачок начинает произносить перед ними речи, а они его слушают. Он и говорит, как ДеРод, то есть почти как сама Дестра, которая начинала свои выступления так: «Я объясню, что именно мы делаем…» ДеРод начинал как она (хотя люди, ни разу не слышавшие Дестру, этого и не поняли бы): «Я сейчас расскажу…» Но продолжение выходило неожиданным, например: «Вы видели новую армию? Видели новый кусок стены… говорят, там пять тысяч камней, с ума сойти, целых пять тысяч, красота. Ну да, скажу я вам, нам есть чем гордиться, на всем полуострове не найдешь такого города, который не боялся бы ДеРода…» И так далее, и тому подобное, иногда он мог балаболить так целых полдня, лишь бы его хоть кто-нибудь слушал. А люди слушают, вот что самое поразительное. Хотя в речах его не больше смысла, чем в бреднях того дурачка, что играет с листьями и палочками. «Я вам объясню, да-да, послушайте меня, с вами говорит Фенга! Я сделаю из вас армию, мы пойдем через горы и захватим рабов»…