Бабочка
Шрифт:
Проходили минуты. Из больницы не поступало никаких сообщений.
Дэнни вскочил на ноги и, излил свой гнев.
— Мы должны показать Господу, что недостойны такого наказания. Мы должны показать Господу, как сильно любим человека, лежащего сейчас в этой больнице. Братья и сестры во Христе, давайте предложим себя вместо нашего поверженного президента. Давайте поклянемся, что откажемся от жизни во грехе и воспевании сатаны и вернемся на праведный путь. Ради Джона Кеннеди!
Толпа обезумела. Она взывала к Господу. Она давала обещания сделать все, что угодно, лишь бы Он оставил президента в живых. Дэнни стоял с распростертыми руками
— Говорю вам, братья и сестры, — вопил он, — примиритесь с Господом сейчас! Обещайте Ему, что вы готовы на жертвы, если они спасут нашего возлюбленного президента! Братья и сестры, спрашивайте не о том, что может для вас сделать президент, а что вы можете сделать для президента!
— Аллилуйя! — визжала толпа. — Аминь! Хвала Господу!
Ошеломленный, Боннер Первис отступил в сторону. Он и раньше видел Дэнни во время его страстных проповедей, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с сегодняшней. Люди взирали на Дэнни с восторгом. Они были в его власти, он мог сейчас вести их куда угодно. Боннеру вспомнились статьи о выступлениях Гитлера, которые он вырезал и хранил.
Боннеру пришел на память день три года назад, чем-то похожий на нынешний. Они работали в одном заштатном городишке, а Дэнни, нервный и возбужденный, все искал чего-то. В тот вечер в разгар всеобщей молитвы Дэнни исчез. Он вернулся через четыре часа, страшно бледный, но спокойный. Но следующее утро Боннер услышал в местных новостях, что доктор Саймон Уоддел был найден мертвым, жестоко и безжалостно убитым в своей постели. Полиция вела поиски. Разумеется, в случае необходимости сотня свидетелей могла присягнуть, что около одиннадцати вечера Дэнни молился вместе с ними. Он знал психологию толпы, мог заставить их поверить в любую иллюзию. Но Боннер-то знал, что Дэнни там не было. Он присутствовал лишь в мыслях истерически религиозной толпы. Несколько месяцев спустя полиция приписала убийство наркоману, которого доктор Уоддел, должно быть, застал в момент кражи наркотиков.
Боннер думал о том вечере, наблюдая, как Дэнни манипулировал толпой у больницы. Для него они были послушные куклы. Дэнни кричал:
— Дух Кеннеди будет жить!
Эти слова мгновенно сделали его знаменитостью. Боннеру пригрезилось будущее, и он затрепетал от предвкушения.
Кармелита Санчес узнала новости, когда зашла в ночной клуб. Там Мануэль и его друзья обычно проводили дни, играя в карты и заключая сделки о купле-продаже наркотиков. Мануэль должен был ждать ее в задней комнате, чтобы отвести на аборт. На стойке стоял включенный радиоприемник. Рядом с ним, опираясь на метлу, застыл дворник, и глаза его были полны слез.
Примерно в час дня, — читал диктор, президент Джон Фитцжеральд Кеннеди скончался в больнице Паркленд от пулевого ранения в голову.
Как и для всей нации, для Кармелиты остановилось время. Машины ехали по магистрали, школьников отпустили домой, телефонные линии были перегружены звонками, а Кармелита замерла в спертой темноте далласского ночного клуба со стриптизом. Голос из радиоприемника заполнил все помещение. Говорящего не назвали, последний раз она слышала его много лет назад, поэтому не узнала человека, призывающего
В глазах Кармелиты начали собираться, а потом капать слезы. Все ее существо было охвачено горем. Она, не отрываясь, смотрела на радиоприемник, и на нее волнами накатывала записанная речь. Эту речь ей предстоит услышать в ближайшие недели еще много раз, потому что ее будут крутить почти все радио— и телевизионные станции страны. Знаменитая речь его преподобия Дэнни, которую он спонтанно произнес у стен больницы, где умирал Кеннеди. Как и многие другие, под влиянием этой речи Кармелита подумала: Да, я должна измениться.
И тут она поняла: Господь не хотел, чтобы она оставалась шлюхой.
Кармелита Санчес привыкла вставать на колени. Она делала это в грязных гостиничных номерах с безымянными клиентами, она вставала на колени, когда по воскресеньям молилась в церкви. Но она впервые опустилась на колени на линолеум ночного клуба.
Дневной портье в отеле тихо плакал, закрыв лицо руками. Два старика застыли на диване, невидящими глазами глядя прямо перед собой. Беверли Хайленд замерла посреди холла, вслушиваясь в знакомый голос, раздававшийся из радиоприемника.
Он был здесь, в Далласе. Всего лишь в нескольких милях от нее.
Как и все в Америке, Беверли ощущала на себе влияние проникновенных молитв Дэнни Маккея. Но на Беверли они действовали несколько иначе, чем на остальных.
Ее тело было как натянутая струна. Она слегка дрожала.
Он в самом деле находился здесь.
Ей стоило лишь завести машину и…
Но она не двинулась с места. Дэнни пригвоздил ее. Он призывал ее отказаться от грешной и развратной жизни. Возлюбить Иисуса Христа. Принести жертвы ради Джона Фицтжеральда Кеннеди. Подумать только, он просил ее вернуться на праведный путь ради президента! Но Беверли слышала в голосе Дэнни Маккея что и много лет назад, — власть.
Она окончательно уверовала в то, что он выполнит свое обещание и станет большим человеком.
Он предсказал это девять лет назад, когда вышвырнул ее из машины. И вот теперь он использует людей, идет по головам в маниакальном стремлении забраться наверх. Даже умирающий президент был для него всего лишь ступенькой.
Она продолжала стоять посредине убогого холла, на улице гудели автомобили, тихо всхлипывал портье, а Дэнни Маккей вещал по радио. Беверли вдруг захотелось, чтобы он стал кем-то очень значительным.
Потому что когда-нибудь он упадет, и она поможет этому. Ей хотелось, чтобы он упал с самой большой высоты. Не важно, сколько это займет времени, она подождет. Когда придет время, она вернется к Дэнни Маккею и столкнет его в пропасть.
— Рэчел, — неуверенно позвал ее кто-то.
Она обернулась. В дверях стояла Кармелита с саквояжем в руках.
— Рэчел, — произнесла она, — я еду с тобой.
Март
Она наслаждалась ванной. Пульсирующие струи горячей воды массировали каждый сантиметр ее тела. Она нежилась в ласковой, теплой, ароматной воде. Воздух пах жасмином, гарденией и лавандой. В углу комнаты был маленький уголок живой природы, и пар оседал на листьях растений. Она лениво протянула руку, и взяла хрустальный бокал и пригубила охлажденного белого вина. Затем она наклонила бокал, и несколько капель упали на грудь. Прикосновение чего-то холодного после жары возбуждало.