Бабьи тропы
Шрифт:
И дед Степан любопытствовал:
— Неуж конца-края не видать войне, Демьян?
И ему так же скупо отвечал Демьян:
— Нет, не видно…
Глава 5
Тревожно жили в эту зиму белокудринцы. Вечерами до отказа набивались в теплые избы и, при свете лучины либо сальника, говорили о войне, о предстоящих наборах в армию, о реквизициях и закупках деревенского добра разными комиссиями и уполномоченными.
Кержаки собирались либо у старосты Валежникова, либо
Плешивый мельник по-прежнему туманил своих слушателей цветистыми изречениями из библии.
Слушая его, мужики тяжело вздыхали, а бабы и старухи обливались слезами.
Мирские мужики и старухи собирались либо у Ширяевых, либо в пимокатной избе старика Лыкова.
Подолгу сидели молча. Дымили трубками. Покрякивали и покашливали. Тяжело вздыхали. Скупо и редко роняли слова.
Сидят, сидят и вдруг кто-нибудь лениво обронит несколько слов:
— Как бы опять… гости не нагрянули… старшина да урядник…
После долгого молчания кто-нибудь отвечал:
— Беспременно нагрянут…
Снова молчали.
И снова кто-нибудь говорил:
— Опять, поди, будут забирать парней да и стариков…
И опять после долгого молчания раздавалось невесело:
— Знамо, заберут… и угонют…
Точно уродливые призраки — в шубах и в мохнатых шапках — люди плавали в табачном дыму и молчали.
И снова роняли лениво слова:
— Что это за война… К чему она?
— Знамо, — ни к чему…
— Один разор… хозяйству…
Иногда пускались в рассуждения:
— А я так располагаю, братцы… Ежели надо было воевать… пусть бы набольшие шли и воевали между собой…
— Пусть бы цари и воевали… А народы зачем в драку втравлять?
— Знамо, цари…
— Нам война не нужна…
Сидели задумчиво, дымили трубками. Сочно сплевывали слюну. Кряхтели. Покашливали. И снова с тяжелым вздохом начинал кто-нибудь:
— Худо, братцы…
Другие подхватывали:
— Хуже некуда… Старик Фокин, бают… пришло ему… со снохой… ложись да помирай.
— Чечулиха… как бы по миру не пошла…
— У Теркиных все рушилось… Ноне и сеять не будут.
— Разор…
— Погибель пришла…
— Ох-хо-хо… жи-изнь!
Глава б
Фронтовики из деревенской бедноты собирались по вечерам в избе Маркела-кузнеца.
Жена кузнеца укладывала ребят на полати спать, надевала шубу и, примостившись на лавке близ чела русской печи, жгла над корытом лучину и слушала разговоры мужиков.
Фронтовики располагались на лавках и на скамье, стоявшей близ стола. Они также сидели в шубах и даже не снимали с головы шапок.
Дымили трубками и завертками из крошеного листового табаку, говорили тоже о войне и о деревенском разорении.
Осторожно, с опаской, поругивали тех, кто затеял эту войну, кто наживался на войне и затягивал ее; но называть имена виновников войны
Жена кузнеца изредка открывала дверь и выпускала из избы табачный дым и копоть от лучины.
В один из таких вечеров, когда на дворе бушевала пурга и когда фронтовикам, собравшимся у кузнеца, надоели уже всякие разговоры и они готовы были расходиться по домам, неожиданно вошел в избу деревенский плотник Сеня Семиколенный. Это был высокий, узкогрудый и долгоносый мужик с желтыми и прямыми волосами, выглядывавшими из-под солдатской вязаной папахи, с такой же желтой бородкой — клином и с реденькими усами, плохо прикрывавшими его тонкие и бледные губы.
Пурга запорошила сегодня Сеню снегом с головы до ног. Быстро захлопнув за собой дверь, Сеня столь же быстро снял с головы свою вязаную папаху, стряхнул с нее снег, потопал солдатскими башмаками об пол и, взглянув на собравшихся фронтовиков, звонким петушиным голосом произнес:
— Фу ты, Якуня-Ваня!.. До чего же разбушевался сегодня наш урман…
В разных концах избы раздались ленивые голоса:
— Что, шибко метет?
— Не утихает?
— Порошит?
Прежде чем ответить, Сеня отряхнул снег с рукавов шинельки и только после того сказал:
— Ужасть!.. Ни зги не видать, Якуня-Ваня!..
Проходя к столу и разглядывая сквозь облака дыма серые фигуры фронтовиков, он громко приветствовал своих друзей:
— Здорово, братаны!.. Чего это вы… аль опять сошлись кое о чем… помолчать?..
Посмеиваясь фронтовики ответили:
— Здорово, дядя Семен!
— Всего, брат, не переговоришь…
— Зато молчанкой-то никого не обидишь.
Афоня-пастух проговорил густым хриповатым баском:
— Доброе-то молчание, дядя Семен, поди, лучше худого ворчания… а?
Сидевший под образами усатый кузнец, с трудом двигая разбитой осколком снаряда, свороченной набок челюстью, спросил:
— Чего опоздал, дядя Семей?
Сеня бросил папаху на стол, ответил:
— Делами шибко занят был.
— А что у тебя за дела такие в ночное время?
— Да вот… из пустого мешка в порожний мешок зерно пересыпал.
Мужики засмеялись:
— Сеня за словом в карман не полезет!
— Сеню не переговоришь!
Никита Фокин сказал:
— У него язык — что твой жернов: чего на него ни положи, все перемелет.
Сеня вынул из кармана кисет и клочок измызганной бумаги; свернув «козью ножку» и прикурив ее от трубки серобородого и коротконосого дегтярника Панфила, сидевшего рядом с кузнецом, несколько раз подряд затянулся табачным дымом.
Фронтовики по-прежнему дымили молча.
За окном, не переставая, бушевала метель. В трубе завывал ветер. А на полатях сопели и посвистывали носами спящие ребятишки. В кути мигала березовая лучина, с которой в корыто с треском сыпались искры.
Чернобородый и кудлатый Афоня, сидевший в кути в углу, обратился к Сене: