Бабьи тропы

Березовский Феоктист Алексеевич

Глава 4

Случилось это так.

После того как схлынуло первое весеннее половодье, а затем миновала и вторая полая вода, образовавшаяся от таяния земли, и отдаленные села и деревни урмана стали устанавливать связь с отрезанными от них другими деревнями и селами, по всему урману слух прошел, что между Россией и Германией началась война. Вскоре после того в деревнях и на заимках замелькали мундиры и шинельки царских чиновников и офицеров, которых сопровождали волостные старшины, полицейские урядники и стражники.

Это были первые призывные комиссии. Они собирали партии молодых мужиков и угоняли их на войну.

А к концу лета заговорили люди в деревнях уже о том, что к России и к Германии присоединились другие государства и что война стала всемирной.

Вновь потянулись из урмана партии запасных солдат — сначала в волостные села, оттуда в города, а затем и дальше, на фронт, который находился где-то за тридевять земель.

Вслед за призывными комиссиями стали наезжать в урман разные уполномоченные царского правительства, кооператоры и частные заготовители. Одни по дешевке реквизировали у крестьян лошадей, другие — крупный рогатый скот и овец, третьи забирали зерно, четвертые скупала сало и кожи, пятые подчищали в деревнях и на заимках всякое другое продовольствие, лен, коноплю, яйца и шерсть.

Городских товаров поступало в деревни все меньше и меньше, а цены на товары все росли, и, наконец, городские товары стали доступными лишь деревенским богатеям.

В начале войны брали в армию только запасных солдат младших возрастов и парней двадцати одного года от роду; потом стали брать запасных солдат старших возрастов и бородатых ратников ополчения, а к третьему году добрались и до безусой молодежи: стали брать восемнадцатилетних парней.

Не миновала военная страда и Белокудрина — отсюда то и дело уходили на войну мужики и парни.

Бабы белокудринские счет потеряли проводам своих родных и знакомых.

Провожали призывников всей деревней.

Провожали с воем, с причитаниями:

— Васинька-а-а!.. Соколик мо-ой! Как же я останусь-то без тебя-а-а!..

— Андрюшечка! Родимый!.. На кого покидаешь?.. О-о-о!..

— Ефимушка!.. Сыно-о-чек!..

Одни провожали своих родственников лишь за поскотину, до первого лесочка, другие везли призывников на пароконных подводах до волостного села Чумалова. А богатые мужики привязывали к телегам по паре запасных лошадей и провожали своих сыновей даже до города, в котором жили по два, по три месяца. Из города мужики возвращались уже без запасных лошадей.

Белокудринцы вначале удивлялись: по каким причинам богатеи прохлаждались в городе? Лишь через год дознались об этих причинах.

Встречаясь на гумнах, на речке и близ озера — при расстилке холстов — бабы деревенские судачили:

— Слыхала, кума, где Васька-то Оводов воюет?

— А где?

— Да в городе… На дороге, на чугунке работает.

— Кем же он там работает? Солдатом, аль как?

— Охота ему в военной шинельке ходить!.. Простым рабочим служит… отец пристроил.

— Да как же он это устроил-то?

— Известно

как — за деньги!

— Неуж начальство подкупил?

— Говорят, старик Оводов в городе продал двух самолучших лошадей… и начальство задарил.

— Значит, кто силен да богат, тому легко и воевать?

— Да уж это так…

Через полгода по деревне новый слух прошел. Теперь говорили про сыновей Клешнина, Гусева, Ермилова — будто и они в городе живут и работают в каких-то казенных мастерских.

Бабы опять дивовались:

— Неуж и эти откупились?

— Откупились, сватьюшка! Истинный бог, откупились. Сама я слыхала от бабушки Ермилихи… Сказывала она, что Платон-то Ермилов за своего сына дал какому-то начальнику триста рублей… И Клешнин и Гусев деньгами откупили от войны своих сыновей…

— Значит, на войне-то за их сыновей наши мужики и парни отдуваются?

— А то как же… Наши и воюют…

Бабы качали головами, охали и говорили:

— Вот оно что значит, богачество-то… а?!

— Не зря люди говорят: богатому стоит только крякнуть да денежкой брякнуть — он всего добьется…

А те из белокудринских мужиков и парней, которые уходили на войну, словно под водой скрывались: долго не было о них ни слуху ни духу. Только на третий год зимой вернулись сразу семь человек.

Афоня-пастух пришел с войны, прихрамывая на правую ногу; кузнецу Маркелу осколком снаряда подбородок на сторону своротило; плотник Сеня Семиколенный с трясучкой в голове вернулся; смолокур и дегтярник Панфил Комаров, Никита Фокин да Андрейка Рябцов — все трое были газом отравлены — кровью харкали; Яков Арбузов на войне потерял оба указательных пальца на руках, а остальные пальцы плохо сгибались.

Взамен вернувшихся с войны старшина и урядник со стражниками, вновь побывав в Белокудрине, забрали новую партию молодых новобранцев, запасных солдат и ратников ополчения.

На этот раз забрали и Демьяна Ширяева.

Долго ревела бабка Настасья, провожая в волость бородатого Демушку. Сноха Марья неделю голосила и волосы на себе рвала.

А в середине зимы пришли с войны еще девять солдат, тоже покалеченные.

Вместе с ними, неожиданно, вернулся в деревню и Демьян Ширяев, газами отравленный, постоянно кашляющий и с постоянной слезой в глазу.

Возвращались мужики домой, будоражили деревню рассказами про ужасы войны, а про конец войны и заикаться не хотели.

А Демьяну Ширяеву и рассказывать было нечего. По его словам, пригнали его сначала из волости в небольшой городок. Там два месяца обучали строевой службе и обращению с оружием. Оттуда по железной дороге прямо в окопы доставили, в которых он в тот же день чуть насмерть не задохся. А немца так и не видел. Полуживого в госпиталь увезли. После домой отпустили.

Бабка Настасья допрашивала сына:

— Долго воевать-то будут? Рассказал бы, Демушка… а?

— Народу еще много, — говорил скупой на слова Демушка, почесывая черную бородку. — Не скоро перебьют…