Бабье лето
Шрифт:
Потом пошли на кухню курить. Выпили чай, съели по бутерброду, кляня себя за несдержанность. Опять плакали и смеялись и, наконец, разошлись по углам – каждая в своих нелегких думах.
Стефа думала о тотальном вдовьем одиночестве Аньки. Да, деньги, слава богу, есть, дом выплачен, старости можно не страшиться – а она не за горами. О том, что ближе и роднее Аньки нет никого на свете: общее детство, молодость – что может связать крепче и сильнее? Еще о том, что бог весть когда сможет опять выбраться в Нью-Йорк – деньги, болезни, работа, семья, все так непросто. В общем,
Анька тоже не спала – сначала почитала какую-то чушь, потом выключила ночник – и мысли, мысли… Как там поет их певец? «Мои мысли, мои скакуны»? Вот именно, скакуны. Про любимую подружку, почти сестру, да что там, не у всех сестер такая близость, как у них. Про ее домашних мучителей, про то, что Стефе уже пятьдесят, а покоя нет и не предвидится. И конечно, про свое: завтра она останется опять одна в прекрасном, удобном доме, с роскошной машиной в гараже – и со своим беспросветным и бесконечным, уходящим за горизонт одиночеством. И со стаканом виски по вечерам. Только не будет Стефки с ее тревожным взглядом на этот самый стакан.
В аэропорт ехали больше двух часов.
– Поспи, – предложила Анька, глядя на бледное Стефино лицо.
– В самолете посплю. Поем и посплю, – мечтательно повторила подруга.
Прощаться, как всегда, было невыносимо. Анька протянула плотный белый конверт:
– Это на кладбище, – пояснила она. – Наймешь тетку, пусть покрасит, подправит, цветочки посадит.
Стефа решительно отвела Анькину руку.
– Не придумывай, никого нанимать не буду. Как делала все сама, так и буду. Весной сама покрашу, все посажу.
Анька отвела в сторону глаза, полные слез, и тихо сказала:
– Незабудки.
– Да, да, конечно, незабудки, – ответила Стефа и вытерла ладонью глаза.
– Мама так любила незабудки, – всхлипнув, сказала Анька.
Они обнялись и дружно разревелись. Потом Анька решительно оторвала подругу от себя:
– Долгие проводы – лишние слезы.
Она всегда была решительнее Стефы.
Пошли сдавать багаж. А дальше был паспортный контроль – и почему-то, как всегда, глухо забилось сердце. «Идиотка, – сказала самой себе Стефа. – Интерпол тебя разыскивает, старую дуру».
Потом она шаталась по дьюти-фри, долго раздумывая, купила мужу бутылку виски, блок «Мальборо» зятю, побрызгала на запястье новые ароматы, пришла к выводу, что остается верна себе – только «Шанель». Купила тушь от Элизабет Арден и пакетик леденцов в дорогу.
С трудом нашла крошечную курилку в клочьях сизого, плотного дыма – Америка вовсю боролась с курением, – жадно выкурила две сигареты подряд: предстоял перерыв часов в двенадцать, приготовила посадочный и стала искать выход на посадку.
В самолете досталось место у окна – ура, ура, хоть в чем-то повезло.
«Ну и ладно, домой так домой – в конце концов, домой всегда неплохо», – подумала она.
– Добрый день, – услышала Стефа и открыла глаза.
Невысокий, плотный мужчина с остатками некогда буйных кудрей, в красном свитере и голубых джинсах, пытался засунуть сумку в антресоль для ручной клади. Стефа кивнула. Громко вздохнув, он тяжело опустился рядом с ней.
– Будем знакомы, Леонид. Путь неблизкий, – улыбнулся он.
Она нехотя откликнулась:
– Очень приятно, Стефа.
«Ничего приятного, – подумала она. – Бодрячок-весельчак, поспать точно не даст. Из тех, кому непременно надо пообщаться». Отметила: мужичок вполне, вполне, синеглазый, крупный хороший рот, породистый нос, увесистый такой мужичок. На узких бедрах хорошо сидят джинсы – она ненавидела джинсы не по размеру. Яркий свитер, клетчатый шарф – не все в его возрасте наденут красное.
И она опять прикрыла глаза. Это значило «не хочу никаких разговоров». А он больше не приставал: надев очки, начал листать свежие газеты, предложенные стюардессой.
«Ну и славно, – подумала Стефа. – Слава богу, не идиот».
Проснулась она от запахов пищи – стюардессы разносили обед. Стефа взяла протянутый пластмассовый контейнер и почувствовала, как сильно она голодна.
Ее сосед с удовольствием глодал куриную ножку.
– На борту надо брать только курицу, – оживленно сообщил он. – Рыбу ни в коем случае.
– Да? – удивилась Стефа. – Я как-то над этим не задумывалась.
– Слушайте, а может, выпьем вина? – спросил он.
«Обрадовался, что я проснулась», – зло подумала Стефа.
– Нет, спасибо, от вина у меня болит голова, – вежливо ответила она.
– А может быть, что-нибудь покрепче? Коньяк, например? – не отставал он.
– Нет, – резко сказала Стефа. – Спасибо, я не люблю алкоголь.
– Да я, собственно, тоже. – Сосед, похоже, слегка обиделся и замолчал.
Потом они пили кофе, и Стефе было как-то неловко («Ну что я так с ним, ей-богу, вполне приличный мужик. А я какая-то злобная климактерическая идиотка»), и она сама завела разговор. Так, обычный треп: сколько пробыли в Нью-Йорке, в первый ли раз, ну, как вам Америка?
Он с удовольствием включился в разговор. В Штатах семь лет живет его сын, умница, красавец, все слава богу. Сначала, да, было непросто, как иначе, но сейчас он хорошо стоит: дом в Нью-Джерси, работа в стабильной компании, жена, детки… В общем, он за него спокоен.
– А что сами не перебираетесь? – поинтересовалась Стефа.
Он слегка нахмурился:
– Знаете, проблемы, проблемы…
Старая неходячая теща, у жены со здоровьем очень негладко, полгода назад перенесла тяжелую операцию на позвоночнике, пока передвигается по дому на костылях. И потом, работа – как ни странно, ему повезло, неплохая должность, приличная зарплата – и это в его-то возрасте. Словом, сам себе хозяин – а там, у сына, они будут только нагрузкой, обузой. Слава богу, можно летать к детям, было бы на что.