Азенкур
Шрифт:
— Знаешь, кто он? — кивнул священник вслед спешащей фигуре.
Ник проводил взглядом удаляющегося латника в красно-белой накидке.
— Нет, святой отец, понятия не имею.
— Сын Джеффри Чосера, — гордо объявил священник.
— Кого?
— Ты не слыхал о Джеффри Чосере? Поэте?
— А, какой-то бездельник, — отмахнулся Ник и вдруг хлопнул священника по плечу, пригнув к земле. Через миг арбалетная стрела ударила в раскисшую стену траншеи там, где только что стоял отец Кристофер.
— Это Хорек, — объяснил Хук. — Вот уж кто не бездельничает!
—
— Один выродок на барбакане. Рожей похож на хорька. Опять арбалет нацеливает.
— Застрелить его можешь?
— Будь он шагов на двадцать ближе…
Хук выглянул в щель между набитыми землей ивовыми корзинами, ограждавшими укрытие, и помахал рукой. С барбакана ему помахали в ответ.
— Даю ему знать, что еще жив, — объяснил Хук.
— Хорек, — задумчиво повторил отец Кристофер. — Ты слыхал, что Роб Хоркинс болен?
— И еще Флетч. И жена Дика Годвайна.
— Алиса? И она тоже?
— Говорят, ей совсем плохо.
— Из Роба Хоркинса дерьмо так и хлещет — водянистая жижа пополам с кровью.
— Помоги нам Господи, — покачал головой Хук. — У Флетча то же самое.
— Пойду-ка я читать молитвы, — без тени усмешки сказал отец Кристофер. — Нельзя, чтобы людей косила болезнь. Ты-то сам здоров?
— Здоров.
— Благодарение Богу. А как рука?
— Временами ноет, — признался Ник, показав правую ладонь, которую Мелисанда забинтовала, смазав рану медом.
— Ноет — хороший признак. — Священник, наклонившись, понюхал повязку. — И пахнет хорошо. Ну то есть воняет, как мы все, — грязью, потом и дерьмом, зато, главное, не пахнет гнилью. А как моча? Мутная? Темная? Бесцветная?
— Обычная, святой отец.
— Прекрасно, Хук! Уж тебя-то надо беречь!
Ник удивился, однако священник, видимо, и не думал шутить. Да и сам Ник понимал, что обязанности винтенара он исполняет как надо. Поначалу он опасался ответственности и ожидал, что лучники постарше откажутся выполнять его приказы, однако недовольные его назначением, если такие и были, никак не выказывали обид и безропотно ему подчинялись. Серебряную цепь он носил с гордостью.
Вновь настала жара, обратив грязь в засохшую корку, которая под ногой рассыпалась в пыль. Рассыпался на глазах и Гарфлёр, и все же гарнизон пока не сложил оружия. Раза четыре в день к лучникам, по-прежнему не вылезающим из траншей, наведывался король с небольшой свитой и подолгу смотрел на городскую стену. Он уже не заговаривал со стрелками, как при начале осады, и каждый раз при появлении Генриха лучники старались отойти подальше. По его изможденному тонкогубому лицу было ясно, что он не очень-то надеется на успешный прорыв через внутренние стены. При атаке войско, перебирающееся через остатки сожженных домов, неминуемо обстреляют из арбалетов с барбакана, затем придется пересекать широкий городской ров и лезть через разрушенную пушками стену. И все это время арбалетчики будут сыпать стрелами с флангов, а за остатками стены англичане наткнутся на внутреннюю стену, сооруженную из корзин с землей, толстых брусьев и камней, вывороченных из разбитых городских зданий.
—
— Нельзя, государь, — хмуро возразил сэр Джон Корнуолл. — Сухих мест больше нет.
Река, поднявшаяся с наводнением, схлынула лишь частично, и земля вокруг Гарфлёра лежала затопленной. Сухими оставались лишь два участка, где англичане вели к городу подземные ходы.
— Значит, покончить с барбаканом, — настаивал король, — и ворота, что за ним, разнести в щепки!
Обратив мрачное длинноносое лицо к непокорному барбакану, Генрих вдруг вспомнил о стрелках и латниках, встревоженно его слушающих, и возвысил голос:
— Господь привел нас в дальнюю землю не для того, чтоб мы терпели поражение! Гарфлёр долго не продержится! Мы победим, тогда найдется пива и доброй еды на всех! Город будет наш!
Днями напролет из подкопа таскали наружу мел и грунт, а свод внутри подпирали бревнами длиной в лучное цевье. В начале сентября английские пушки по-прежнему обстреливали врага, заполняя окопы дымом, а воздух — нескончаемым грохотом.
— Как твои уши? — вместо приветствия бросил Хуку сэр Джон как-то утром.
— Уши, сэр Джон?
— Ну да, такие странные штуковины по бокам головы.
— С ними все в порядке, сэр Джон.
— Тогда пойдем со мной.
Командующий, чьи дорогие доспехи и налатник покрывала пыль, повел Хука по траншее к входу в подкоп, начинавшийся под укрытием. Первые шагов пятнадцать шахта резко шла вниз, а затем выравнивалась в пологий туннель высотой с лучное цевье и шириной в два шага. Тростниковые свечи, которые крепились на поддерживающих свод бревнах, горели все более тускло по мере того, как Хук вслед за сэром Джоном продвигался вглубь. Чуть не на каждом шагу приходилось останавливаться и вжиматься в стену, пропуская очередного рабочего, вытаскивающего наружу корзину вырубленной меловой породы. В воздухе висела пыль, под ногами хлюпала меловая жижа.
— Отдохните-ка пока, ребята, — распорядился сэр Джон, дойдя до тупика. — Молчите и не двигайтесь.
Двое рабочих, которые киркой рубили мел при свете роговых светильников, свисавших с дальнего бруса, с облегчением отложили инструменты и сели на пол. Давидд-ап-Трехерн, руководивший работой, приветственно кивнул Хуку и посторонился. Сэр Джон припал к стене и жестом велел Нику присесть на корточки.
— Слушай, — шепнул он.
Хук прислушался. Кто-то из рабочих кашлянул, сэр Джон велел ему не шуметь.
Бродя по обширным лесам лорда Слейтона, спускающимся к реке от господских пастбищ, Хук частенько останавливался и замирал, прислушиваясь к звукам леса — оленьим шагам, хрюканью кабана, перестуку дятла, шелесту ветра в листьях, — и малейшее нарушение стройности становилось ему сигналом, знаком того, что в заросли проник кто-то чужой. Теперь он точно так же вслушивался в шорохи туннеля, стараясь не замечать дыхания полудюжины человек рядом, отогнав мысли и настроившись на тишину — так, чтобы уловить любой лишний звук. Шли минуты.