Айвангу
Шрифт:
Айвангу надел новую рубашку, купленную на гонорар, и отправился в школу, где жили директор с матерью. Айвангу открыл истопник Вааль, эскимос, переселенец с Аляски.
– Ты чего? – спросил он и сверкнул одним глазом. Второго глаза у Вааля не было.
– Мне нужна ученая старуха, – сказал Айвангу.
– Хорошо, заходи. Только вытирай ноги!
– Не видишь, что ли, что у меня нет ног! – огрызнулся Айвангу.
– Прости, что сказал обидное, – Вааль смутился и постучался в комнату, где жила Пелагея Калиновна.
– Заходи, заходи, – певучим, ласковым голосом пригласила старуха. – А мы уж и не надеялись,
– Я вам принес обещанное, – сказал Айвангу, переступая порог, и подал завернутую в тряпицу деревянную фигурку охотника.
– Левушка! Иди погляди, какая прелесть!
Из смежной комнаты вышел директор. Улыбаясь, он поздоровался с Айвангу и бережно взял из рук матери фигурку охотника.
– Прелестно! – сказал он. – Но странно, почему она сделана из дерева?
– Потому, что тоскует, – сказал Айвангу.
И в самом деле: у него не было другого объяснения. Если бы он хотел изобразить охотника, обрадованного богатой добычей, он вырезал бы его из моржового клыка, более нарядного цветом, нежели темное дерево.
Старуха заговорила с сыном по-английски. И хотя Айвангу не знал ни одного слова по-английски, он понял, о чем шла речь.
– Мне ничего не надо платить. Это подарок.
Лев Васильевич и Пелагея Калиновна смущенно переглянулись. Ученая старуха виновато сказала:
– Прости, мы не знали, что ты понимаешь по-английски.
Айвангу пил чай, пробовал варенье Пелагеи Калиновны.
– Мы просто не знаем, как тебя благодарить, – продолжала Пелагея Калиновна. – Мы всегда готовы помочь тебе… Мы знаем все и, посоветовавшись, решили написать в окружной исполнительный комитет. Пусть найдут управу на Кавье.
– Я знаю: на свете хороших и добрых людей больше, чем плохих. Но в этом деле никто мне не поможет. Только я сам.
Айвангу проснулся рано. Он полежал некоторое время с открытыми глазами, прислушиваясь к необычной, мягкой тишине на улице. Только вчера выл ветер, швыряя холодные брызги с моря, обволакивал антенные провода ледяной коркой. А сейчас тихо. Айвангу оделся и выполз из полога в чоттагин. Полундра лизнул его в лицо.
Сквозь щели в двери и дыры в рэтэме [4] сочился синий свет. Айвангу распахнул дверь, и на его лицо упали мягкие пушинки – шел густой, настоящий зимний снег. Он покрыл всю землю, тонкий ледок на лагуне, колыхающуюся ледяную кашу на море, яранги, железные крыши деревянных домов, бочки на берегу моря, камни, вельботы, закрепленные на зиму, байдары, поднятые на высокие подставки, чтобы кожу не погрызли собаки… Все было белое и холодное.
Сердце радостно забилось, где-то в глубине груди возникла музыка, победная, веселая… Пришла зима, лучшее время для охотника.
4
Рэтэм – покрышка аранги. Сшивается из оленьей замши.
Айвангу несколько раз ездил на тонкий лед охотиться на нерпу. Он упорно караулил тюленей у разводья, и не было случая, чтобы он вернулся домой с пустыми руками. В Тэпкэне женщины попрекали своих мужей, говоря, что вот безногий приносит каждый день богатую добычу, а они, не стесняясь, налегке идут
Чем сильнее крепчал лед в море, чем больше падало снегу, тем радостнее был Айвангу. Он много смеялся, шутил и каждый вечер уходил к радисту Ронину слушать музыку.
В тундру без подарков можно ехать только в том случае, если на побережье голод. Айвангу запасся нерпичьими шкурами, жиром, лахтачьей кожей, несколькими плитками кирпичного чая. Он решил захватить в тундру и кое-что покрепче кирпичного чая. Но дурную веселящую воду можно покупать только за деньги. Он явился в косторезную мастерскую и подрядился расписать несколько моржовых клыков.
Эту мастерскую открыли в одном из освободившихся домов, принадлежащих райисполкому. Заведовал ею приезжий из Владивостока немолодой русский человек.
Он неоднократно приходил в ярангу Сэйвытэгина и просил отца и сына поступить работать в мастерскую. Но оба отказались. В мастерскую пошли только старики, которые не могли охотиться, и несколько женщин, умевших рисовать. В мастерской стоял единственный токарный станок, а все остальное оборудование принесли сами мастера.
Несколько дней Айвангу сидел дома, полировал клыки, а потом наносил на них рисунки: на одном изобразил древнюю легенду о добром великане Пичвучине, который на легкий завтрак ловил пару китов, а вместо подушки на ночь подкладывал под голову вершину горы. На втором – сцены из чукотских празднеств: поднятие байдар на зимний отстой, веселый китовый праздник.
Он принес клыки в мастерскую утром. Ему пришлось подождать, пока придет начальник. Мастера сидели кому как удобно: старики на полу, молодежь на табуретах у столов. Клыки, разрисованные Айвангу, переходили из рук в руки.
– Ты настоящий мастер! – похвалил старый Выквынто. – У тебя крепкая рука.
Получив деньги, Айвангу поспешил в магазин. Но отпустить спирт продавец отказался, сославшись на то, чтс он продается только по разрешению самого Громука. Пойти к Громуку Айвангу не решился: не нравился ему начальник торговой базы.
Понурившись, Айвангу вышел из магазина и поплелся к себе домой. Придется уезжать в тундру без спирта.
– Молодой человек! – услышал он знакомый голос.
Это была Тамара Борисовна, раскрасневшаяся от мороза, одетая в шубку из пыжиков, в расшитых бисером торбасах.
– А я и не знала, что вы прекрасный художник! – сказала она, при каждом слове вытягивая губы. – Мне хочется иметь такую же фигурку, как у Пелагеи Калиновны.
– Я вам сделаю, – быстро ответил Айвангу, сообразив, что с помощью Тамары Борисовны он достанет спирт.
– Я хорошо заплачу, – сказала Тамара Борисовна. – Если хотите, я даже готова вам спеть.
– Мне не надо ни песен, ни денег, – ответил Айвангу. – Мне нужен спирт.
Тамара Борисовна не удивилась. Она привыкла, что за спирт здесь можно достать все. Она кокетливо улыбнулась и сказала:
– Но чтобы вещь была не хуже, чем у Пелагеи Калиновны.
Айвангу вырезал женщину, точный портрет Раулены. Он ее изобразил на высокой скале, будто она его ждет с охоты, вглядываясь в далекий горизонт. Айвангу резал без отдыха. Кусок дерева в его руках нагрелся так, будто его держали над огнем. Сам он весь был в мелких стружках и древесной пыли. Росхинаут подходила, пригорюнясь, смотрела на сына и тяжко вздыхала.