Автобиография

Орлова-Савина Прасковья Ивановна

И чистоту души храни.

Терпенье и к кресту усердие,

И Богослова дар любви,

И Николая милосердие,

Ты с покаянием Таисии зови;

Не забывай смирения, стыдливости,

В молчании свершая свой обет…

А на любовь сам Бог, не медля, даст ответ:

Как полдень выведет Он дело справедливости

И правду явит всем, как полный солнца свет.

Прощай! В пределы Симферополя Спеши до Духова иль Троицына дня. Там не под тенью лип и тополя, Но средь болезней и огня, Встречая жертвы Севастополя, Молись, сестра, и за меня! Кто к ближнему любовью дышит, Того молитвы Бог услышит.

Я выезжаю

в пятницу; тут только начнется мое служение, а тепфь просто совестно: довольство, спокойствие и дивная природа окружают меня. Я не говорю уже о людях: это избранники Божий на дела милосердия. Одно наблюдаю, чтобы чаще бывать в храме Божием. Сегодня ездила с маменькой на кладбище; там слушала обедню, служила панихиду и потом на могиле литию. Просила батюшку с небес благословить меня. Нашла могилу бабушки, ее детей и от них, как от Ангелов, требовала заступничества перед престолом Божиим.

Я, благодаря Господа, совершенно здорова и спокойна! Дай Бог и вам всем того же. Маменька только беспокоит меня: она, кажется, очень грустит о моем отъезде. Бог милостив, без меня ее скорее успокоят. Ах, как мне жаль бедного Ивана Ивановича Сосницкого. Если Господь еще не призвал его и ты его увидишь, передай ему мое душевное желание здоровья и счастья.

Расцелуй от меня Варю и всех деточек. Христос с тобою! Прощай и не ленись почаще утешать твоими письмами всем сердцем любящую тебя сестру и друга.

5-го мая 1855 г.

2-Е ПИСЬМО ГО КУРСКА

Любезный милый друг и брат! Благодаря Господа, я благополучно приехала в Курск. Но тут начались маленькие испытания. Вижу, что вещи мои вынимают из кареты, и спрашиваю: что же, отсюда пойдет другой экипаж? Мне отвечают: «Нет. До Харькова 200 верст, и вы должны нанять лошадей». Делать нечего: я должна была сама возиться с перевозкою вещей; потом путешествовать пешком к почтмейстеру и обратно, чтобы выпросить почтальона в провожатые до Харькова, но почтмейстер мне отказал. Тогда я вслух выразила мое горе, сказав: «Ах, зачем это Александр Иванович не предупредил меня об этой остановке?» — «Кто это Алекс. Ив.?» — спросил старичок почтмейстер. «Казначеев, сенатор в Москве». — «Матушка, — вскричал он, — да это мой благодетель; дня него я все сделаю». И сейчас назначил мне почтальона в провожатые.

(Дополнение: Одно жаль, что данный мне почтальон всю дорогу пил, т. е. угощался на станциях у смотрителей. Это меня пугало и огорчало, тем более что 200 верст от Курска до Харькова не много, а каково будет, если мне на 800 верст, от Харькова до Симферополя, попадется такое же сокровище — беда!.. Вот почему я еще более обрадовалась встрече в Харькове с мужем моей сестры — Шубертом.)

Пожалуйста, брат, пиши почаще к маменьке. Я писала ей из Тулы и отсюда, но потом не буду иметь возможности писать часто, а твои письма должны ее успокаивать. Крепко целую тебя за милые стихи. Прошу продолжать. Если Господь возвратит меня, то для меня будет большая отрада и награда читать их. Будь здоров! Молись за меня и не забывай почаще утешать письмами всей душой любящую тебя сестру.

9 мая 1855 года

P. S. Я видела здесь очень много пленных турок; одеты они бедно, но на вид здоровы. Говорят, что они довольно смирны, но который зашалит, того заставляют работать. ладят они совершенно свободно, только все партиями, вероятно, боятся обиды. А наши православные, хотя и живут тут, а не перестают на них глазеть.

ГО СИМФЕРОПОЛЯ 17-ГО МАЯ

К тебе, мой добрый друг и брат, буду писать просто Дневник о выражении моих чувств: любви, дружбы и бладарности — читай между строками так же, как и мой милый Мишель Андреевич Сомин! Если Господь помоет мне сделать что-нибудь доброе и вы это заметите, благодарите Его и радуйтесь, как виновники моих хороших начинаний.

Всю дорогу была здорова и спокойна, несмотря на остановки, неудобства и разные неприятности; все, по милости Божией, переносила терпеливо и не сердилась. Надо упомянуть, что еще не доезжая до Харькова мое инкогнито едва не разрушилось: подъезжая к небольшой станции, вижу, стоят коляска и тарантас. Смотритель объявил, что здесь завтракают графы: Виельгорский, Пален, Комаровский и еще кто-то, и что я должна подождать лошадей. Делать нечего: я села на крыльце… вдруг подъезжает курьерская тройка и выскакивает кн. Анатолий Иванович Барятинский, разумеется, знавший и видавший меня несколько раз. Предполагая, что он не узнает меня в простом дорожном наряде, я отвернулась и слышу, что он прежде вошел в комнату смотрителя и на зов завтракавших отвечал, входя к ним: «Я смотрел подорожную, что за дама едет? До того похожа на Орлову, что я хотел поклониться, но видно, что она меня совсем не знает. И действительно: это какая-то дворянка Копы-лова». Лошади были ему вмиг поданы; он вышел с костью индейки в руках, провожаемый всеми, сделал мне несколько вопросов: куда и зачем я еду? И получив короткие неудовлетворительные ответы, поскакал далее, а у меня как гора с плеч.

Приехав 17-го

мая в 10 часов утра в Симферополь, я нашла в так называемой лучшей гостинице единственную и самую худшую комнату за два рубля серебром в сутки. Впоследствии и за это благодарила Бога, потому что другие приезжие ночевали в экипажах на улице, а несчастные жители Керчи пришли пешком за двести верст, в одном платье, без обуви и без куска хлеба. В этом числе есть люди богатые, которые в один день лишились всего! Многие потеряли даже детей и старцев. Это надо видеть, чтобы поверить страшному бедствию, постигшему всех. Здесь город набит битком, и все ужасно дорого. Переодевшись, пошла я к В. М. Княжевичу (на счастье, это рядом). Он принял меня как отец, со слезами признательности, сказал, что готов все для меня сделать, хотя и ожидает некоторых препятствий. Дело в том, что здесь все очень недовольны начальницей сердобольных г-жою Распоповой, и Владислав Максимович никак не хочет отдать меня к ней под команду и потому поступил так: поехал со мною к г-же Рудзевич; это почтенная и прекрасная девушка. Она оказывает много благодеяний страждущим, и ее все уважают. Они решили, чтобы выхлопотать мне совершенно особенное отделение, где бы распоряжалась и за всем относилась к Влад. Макс. Так и началось: она поехала к Распоповой, чтобы выпросить у нее отдельный дом, а меня Влад. Макс, повез на дачу к своей жене, добрейшей женщине, которая по рекомендациям Николая Ивановича Греча и Александра Ивановича Казначеева приняла меня как родную. Что ни говори, Мишель, а без них я потерялась бы в этой тесноте, жаре и духоте. До вечера я подышала у них дивным воздухом, полюбовалась горою Чатырдаг и на их лошадях привезена была в город. На другой день, по просьбе Влад. Макс, ко мне пришел его чиновник и, предложив мне комнату в своем Доме, просил посмотреть ее. Я с ним отправилась; нашла, особенно после отвратительной гостиницы, что помещение весьма удобно и спокойно, и условилась с ними. (Не желая их стеснять, я выбрала прихожую в одно окно на галерею, прося об одном, чтобы все время, которое я проживу, они ходили через кухню, и кое-как там поместилась. Не писала об этом, чтобы не испугать и не огорчить матушку и родных.) Хозяин женат; у него старушка мать и трое детей, жена премилая женщина, и мне очень хорошо. а все, за все благодарю милосердного Бога! Даже и то, Что мне попался на дороге Миша Шуберт — и в этом вижу милость Божию: он заботился обо мне во всю дорогу и теперь, что бы ни случилось, все при мне есть родной человек. Я просила и его поместить. Обедаем мы вместе с хозяевами, а спит Миша без церемоний в тарантасе. Итак, к ним я переселилась 18-го вечером. На другой день, в 8 часов, съездила в баню и ожидала распоряжений Влад. Мак. и Марии Александровны Рудзевич. Во 2-м часу приехала добрая Мария Ивановна Княжевич с дачи посмотреть, как я поместилась и хорошо ли мне. Видя, что я довольна, она, голубушка, успокоилась. В 5 часов, по ее совету, я поехала к г-же Рудзевич. Она сказала, что наши дела идут хорошо, и просила меня ради вежливости сделать визит г-же Распоповой, что я немедля исполнила. Поехала к ней на дачу, рекомендовалась и принята была прекрасно. От нее отправилась, может быть в последний раз, на дачу к Княжевичам. Они были очень обрадованы, узнали ход моих дел и благословили меня к начинанию. У них во время чая, часу в 8-м, я получила милое письмо моего лучшего друга Мишеля. Впрочем, я была уверена, что от него получу прежде всех, потому что его первого видела во сне. Меня просили, не церемонясь, прочесть письмо и потом пожелали узнать, от кого оно. Я сказала, но после подумала: они знают моих друзей Николая Ивановича Греча и Алекс. Ив. Казначеева, так чтобы не промелькнула тень сомнения на душе их, я выбрала свободную минуту, когда была одна с Марией Ивановной в гостиной, и виновато, в оправдание свое, прочла ей письмо. Она, выслушав его со вниманием и слезами, просила позволения оставить и прочитать Владиславу Максимовичу (в настоящую минуту были гости).

Пусть простит меня Мишель за это предательство; но я от полноты души благодарю, что он дал мне возможность оправдаться в случае подозрения и познакомить с собою, показав одного из лучших друзей моих. Ради Бога, чтобы он не сердился. Более этого не случится, но теперь все к лучшему. Приехав домой, я была обрадована вашими письмами. Что ты не упоминаешь об Сосницком?

Крепко целую тебя за стихи. Я прочла их не один раз, и всегда с одинаковыми слезами признательности! Да, мой друг! Благодарение Господу! Слезы во время молитвы часто облегчают и услаждают мою душу!..

Сегодня, прежде всего, пошла я в собор, помолилась, попросила благословения Божия и заступничества и помощи Царицы Небесной и потом к Марье Александровне, с ней поехала в тот дом, который назначен в мое распоряжение. Там просила сердобольную все показать мне и, когда я привыкну, оставить одну.

У меня больных пятьдесят семь человек.

Вскоре приехал доктор; я с ним познакомилась. Думаю приступить совершенно завтра: во-первых, это суббота, день, в который Господь исцелял больных; во-вторых, 21-го мая, день моего поступления в театр на службу. Может быть, Господь моей духовной службой поможет очистить прежнюю плотскую и нечистую.