Автобиография
Шрифт:
Он и в бытность нашу в Одессе, еще со старой графиней, всегда посещал театр и также делал нам визиты. Однажды он сказал, что графиня очень больна и все искусство докторов не помогает ей. Я и посоветовала ему обратиться к Надежде Григор. Цинской, урожденной Игнатьевой. Она была ясновидящая и действительно делала чудеса. Вот об ней-то надо многое рассказать. Лев Мих. Цинский был в Москве обер-полицмейстером, о чем уже упомянуто; всегда, как и другие, был очень внимателен к моему таланту, и когда, оставя службу в Москве, женился на вышеупомянутой Над. Григ, и приехал в Одессу, то поспешил возобновить знакомство с нами. Познакомил меня со своей женой, и я опишу, какое это было прекрасное, необыкновенное существо. Вот что она сама мне рассказывала: «В нашем многочисленном семействе с малых лет я была самым болезненным ребенком. Родители все делали к восстановлению моего здоровья — ничто не помогало. Когда мне было 14 лет, я сильно захворала и доктора приговорили меня к смерти, чего и ожидали мои родители. В это время приехал к нам старый знакомый г-н Пашков, известный в то время магнетизер. Узнав о горе моих родителей, он попросил позволения меня видеть и попробовать надо мной свои опыты. Долго они не решались, но ввиду приближающейся смерти дозволили. Нервы мои были так слабы, что при начале опыта я сейчас же заснула и на вопрос его, чем меня лечить, отвечала: сделать сейчас холодную ванну. С этим ответом пошел г-н Пашков к родителям, они пришли в ужас, как можно Убирающую девочку сажать в холодную ванну. Он их убедил, что она может от этого воскреснуть. Действительно, так и было. После ванны я немного укрепилась, и далее он продолжал свое лечение по моему назначению, «есть о моем чудном исцелении разошлась по Москве, и многие пожелали пользоваться этим. Я была очень счастлива, что могу быть полезной людям. Благодаря Бога за свое исцеление,
«Не угодно ли, Пр. Ив., я сейчас ее усыплю». — «Нет, нет! Мне гораздо приятнее говорить с вами наяву!..» И я прошу продолжать интересные рассказы. «Да, действительно, со мной были необыкновенные случаи, — продолжала Над. Григ. — Однажды вечером я молилась Богу, один из братьев вошел ко мне проститься, и видя, что я стою на коленях, прислонясь к креслу, он постоял некоторое время и, не замечая никакого движения, подошел и нашел меня почти похолодевшею. Конечно, все пришли в ужас, думали, что я умерла, но, к счастию, увидали записку на моем письменном столе, где было сказано, что в таком положении я пробуду три дня, чтобы положили меня в постель и не топили комнаты. А дело было зимой, в деревне. Так как этот случай был в первый раз, то никто не надеялся, чтобы я проснулась, и считали меня мертвой. К концу третьего дня все родные, стоявшие подле меня в шубах, наконец решились затопить камин, говоря, если она и проснется, то замерзнет от холода. Камин затопили, теплота начала согревать воздух, меня, покрытую шубами, начали раскрывать и вдруг заметили, что у меня на теле черные пятна, как признак разложения. Увидя это, все громко зарыдали, почитая меня мертвой, и я вскоре проснулась, и первое мое слово было: «Положите меня в ванну со льдом». Так и сделали, кровь приняла правильное обращение, пятна прошли, и я стала здоровою. Подобные пароксизмы в большей или меньшей степени бывали со мной не один раз». «Да, — прибавил Лев Мих., — я хотя оыл предупрежден, но однажды она меня страшно напугала. Я нашел ее также на коленях в бесчувственном состоянии, и, к счастию, в записке было сказано, чтобы ее не беспокоить, что это продолжится два дня и она проснется». Так и было. «Вот посмотрите, как я пишу рецепты», сказала Над. Гр., вынимая из стола рецепт, написанный по-латыни и подписанный: доктор медицины и хирургии Игнатьев; а она ничего не знала по-латыни, но, получая по ним лекарства из аптеки, приносила больным пользу. «Когда мы жили в деревне, это делалось так: я во сне вставала ночью, писала, чтобы были приготовлены такие-то травы и другие медикаменты и чтобы тут же были пузырьки, баночки и кастрюльки, а в камине дрова, и я, вставая, сама варила снадобья и утром рассылала их по сонному назначению. Так я вылечила Льва Мих. Узнав о исцелении моих больных, он по совету Пашкова решился к нам приехать и спросить о своей болезни, от которой он давно лечился и очень страдал. Я во сне сказала, в чем состояла его болезнь и что лечили его неправильно. Когда он начал лечиться по моим рецептам, то скоро выздоровел и, сблизившись с нашим домом, сделал мне предложение выйти за него замуж». «Теперь уж позвольте мне продолжать, — сказал Л. Мих. — Когда я был у вас, П. И., вы мне говорили, что моя жена чрезвычайно симпатичная, а я вам сказал, что это сущий Ангел, и теперь при ней тоже повторяю, — сказал он, целуя ее руку. — Это дивное существо, добрая, религиозная женщина и мать моего прекрасного сына Коли. Вот и об его рождении она заранее написала и назначила имя Николая в честь св. Угодника. Теперь я уже привык к ее писаниям, да они уже стали и реже, но вообразите мое положение, когда, только что летом женившись, мы приехали в наше имение близ Одессы. Один из ее братьев провожал нас. Через несколько дней я вижу, что она встала с постели, писала что-то довольно долго и наконец легла. Я, погодя немного, тихонько встал и при восходящем солнце прочел, что она должна ехать с братом к родителям, чтобы проститься навсегда с отцом, который должен умереть в ноябре месяце, и что такого-то сентября она возвратится. Я не решился прямо сказать об ожидающем ее несчастии, но нашел нужным передать об этом брату. Мы посоветовались и начали действовать. За чаем я начинаю разговор о ее родителях, спрашиваю, не скучает ли она? Но она с откровенностью говорит мне, что хотя она их очень любит, часто о них думает, но моя любовь заменяет ей всех. (А надо заметить, что он был более чем вдвое старше ее. В это время ей был 23-й год, а ему близко к 60.) Я и предложил ей съездить с братом в их подмосковную деревню повидать родителей. Сначала она испугалась моего предложения, но затем по убеждении нашем и когда я сказал, что недели через три она будет дома, Над. Гр. поблагодарила и решилась ехать». «На дороге, — так продолжала Над. Гр., — брат ска-зал мне все, и подумайте, с каким горьким чувством я должна была ехать, зная, что в последний раз увижу моего добрейшего отца! Мы с братом решили посвятить в эту тайну только братьев, чтобы не огорчать заранее бедных сестер предстоящим несчастием. Когда мы въехали во двор, мой отец первый вышел на крыльцо, здоровый, веселый и счастливый, что видит меня, а я бросилась ему на шею и рыдала при мысли, что это почти последние объятия. Вся семья удивилась и обрадовалась нашему приезду, тем более, когда я объяснила, что Л. Мих., зная, как я люблю родителей и все семейство, желая сделать мне удовольствие, уговорил ехать и прогостить недели две. Это для всех нас блаженное время отравлялось мыслью, что я должна навсегда проститься с моим обожаемым отцом, а он еще, как нарочно, все твердил мне, что сам приедет зимой повидаться с нами. Я все время не могла довольно наглядеться на него и, прощаясь, рыдала, как ребенок, которого ничем не могут утешить. В сентябре была дома, а в ноябре получила известие о кончине отца!» И часто много рассказывала она мне разных мелочей, делаемых во сне, как, например, она по-английски не знала, а читала и переводила письма, которые клали ей сонной на грудь. В Одессе не многие знали о ее ясновидении, мало обращались к ней, но кто иногда просил ее о помощи, она сама не ездила, но только просила принести какую-нибудь вещь с больного и, держа ее, сонная, в руках, узнавала болезнь и давала советы, чем лечить, прописывала рецепты и сама составляла. Когда я говорила о графине Гудович, она также просила прислать вещь от больной, но графиня не поверила и не решилась ничего послать, тогда я уговорила графа самого съездить к Над. Гр. и упросить ее приехать, что она решилась сделать для пользы больной. Графине она помогла, дала много советов, как ей действовать, если болезнь опять возвратится, но она была не совсем внимательна к этим советам, и когда через несколько времени болезнь повторилась, она не могла обратиться к Над. Гр., потому что уехала в деревню, и, забыв ее советы, обратилась снова к докторам и в скором времени скончалась. Но она была уже очень стара, так же как и граф. После смерти жены, уезжая в деревню, он заехал к нам проститься и взял слово, что мы непременно посетим его в его великолепном имении. Мы это исполнили и полюбовались на богатство и роскошь русского вельможи. Помню тут какого-то Соллогуба, кажется, женатого на сестре графа, и кто-то в доме мне говорил, чуть ли не сама мадам Соллогуб, что она вышла против желания семейства, по любви, за своего мужа и очень долго родители не прощали ее, как будто оскорбившую свой род таким неравным браком. Нечего описывать имение и жизнь графа,
Теперь кончу о Над. Гр. Цинской. Знакомства моего с нею было всего 2 месяца в 48 году. Они приезжали в Одессу летом из имения, и потом по отъезде я слышала, уже через год впрочем, что Бог дал ей еще сына Михаила и вскоре она скончалась 23—24-х лет. С тех пор я более ничего не слыхала об этом семействе.
Теперь снова возвратимся в Москву к бенефису г-жи Сабуровой. Спектакль был вообще хорошо составлен: «Русский мужичок и французские мародеры». Эпизод из войны 12-го года. «Женский ум лучше всяких дум». Я играла роль г-жи де Лери. «Вот что значит влюбиться в актрису», роль г-жи Дюмениль, и читала балладу «Светлана» с живыми картинами.
Вот что было написано в фельетоне «Московских ведомостей» об этом бенефисе: «Представляя подробный разбор этого чрезвычайно интересного по участию в нем такой отличной артистки, как П. И. Орлова, спектакля нашему театральному рецензенту, мы не можем не сказать о том, каким громом рукоплесканий встретила московская публика свою бьгошую любимицу, которую она так давно не видала, как рукоплескала она ей, когда при окончании пьесы «Вот что значит влюбиться в актрису» П. И. Орлова подошла к авансцене и прочла следующие стихи:
Я как птичка прилетела На призыв семьи родной; Но надеяться не смела Вас обрадовать собой, Мне хотелось без искусства Задушевные слова Молвить здесь в порыве чувства: Здравствуй, матушка-Москва! Здравствуй, древняя столица, Колыбель счастливых дней И судья и баловница Первой юности моей! И тебя я вижу снова, Драгоценный сердцу край, Чтоб сказать тебе два слова Только: здравствуй и… прощай!
Еще прежде окончания стихов, прекрасно прочитанных этою артисткой, при стихе:
Здравствуй, матушка-Москва! — восторженные рукоплескания прервали чтение артистки и долго не дозволяли ей продолжать его, а по окончании публика потребовала повторения, рукоплесканиям и вызовам не было счета. 24-го числа было повторение бенефиса Сабуровой 1-й. Восторг, возбужденный в публике игрою Орловой, был такой же, как и в бенефис. Пред окончанием спектакля П. И. Орловой был подарен браслет, приношение московской публики чудному таланту этой прекрасной артистки». Да, моя родная Москва вполне доказала, что любит и помнит меня.
Возвратясь в Петербург утром 26, и, как теперь помню, это было воскресенье, мне говорят, что я играю две роли и должна в 10 часов ехать на репетицию. Это меня сильно огорчило, и, приехав на репетицию, я много высказала начальнику репертуара — Федорову, говоря, что, всегда выказывая мне участие, он не подумал, что этот физический труд может чрезвычайно быть вреден для моего здоровья. Тем более что назначена была пиеса «Демон», где у меня огромная роль, вся основанная на крике и ломанье. Эту пиесу я всегда называла моей гимнастикой. И действительно, натурально и с чувством не говорила ни одного слова, а только выделывала разные эффекты. И прежде не смели назначать с этой пиесой другую роль для меня, но зато уже за этот сюрприз я и сыграла с ними шутку, и вышеозначенную пиесу «Г-н Русаков» играя в первый раз час с четвертью, тут управляла сценой, как Самойлов в столетний юбилей театра, и кончила пиесу в 25 минут. Конечно, с согласия артистов, которые, жалея и любя меня, позволили мне действовать по моему усмотрению, и я, зная почти всю комедию наизусть, потому что и эту пиесу убавляла при ее постановке, все-таки кончила спектакль с успехом. А на другой день в бенефис Линской играла новую роль, которую учила на жел. дор. на диване 1-го класса.
Еще в 1853 году я выписала из Одессы сестру с тремя детьми. Ее муж Мих. Анд. Шуберт еще ранее оставил службу в Одессе и Москве и перешел в Харьков. Сестра немного позапуталась в Одессе, я уплатила ее долги, попросила перевести ее в Петербург на службу и поместила у себя. Немножко тяжело мне рассказывать про наше житье-бьггье, но… не упоминая обо всем, я упомяну только все касающееся до меня в ее жизни. Прежде всего она доставила мне много горя своей болезнью, у нее сделалась рожа на голове, и я, не жалея ни денег, ни собственного здоровья, просиживала над ней ночи. Господь помог, и, когда она стала выздоравливать, доктора посоветовали ей обрить волосы, и от этого она казалась еще моложе. До того, что 24-го сентября 1853 года возила я приезжую из Москвы мою старую знакомую Ф. П. Ланину в Царское Село, и там у дворца встретили приехавшего в коляске цесаревича Ал. Ник. с супругой, и он, ответив на наш поклон, с своей ангельской улыбкой обратясь ко мне, спросил: «Не желаете ли посмотреть дворец?..» — «Если дозволите, ваше высочество». Он обратился к вышедшему его встретить гофмаршалу Вас. Дм. Олсуфьеву и сказал: «Прикажите им все показать». Цесаревна Map. Алекс, вошла во дворец, а цесаревич уехал верхом. Тут же подали кабриолет и вышел красавец покойный цесар. Ник. Алекс, и ныне царствующий император Ал. Ал., и мы полюбовались, как первый, погладив лошадь, ловко вскочил в экипаж и торопил своего братца. В. Д. Олсуфьев, который знал и любил меня с юных лет, тотчас приказал позвать чиновника и поручил провожать нас, а сам, как всегда, приветливо поговорив со мной и поглядев на сестру, бывшую в чепчике, спросил: «А эта — ваша дочка?» Тогда я, шутя, сказала:
«Что это как вы меня обижаете, В<асилий> Д<митри-евич>! Эти сестра моя и моложе меня <на> 10–11 лет». — «А я думал, что ей 14–15 лет». Когда мы ходили по дворцу, то этот ангел! эта святая страдалица императрица Map. Ал. приказала даже привести нас в свой кабинет и сама, из двери спальни, милостиво глядела на нас. Сестра была очень хорошенькая собою, невысокого роста, чрезвычайно грациозная и прекрасно исполняла роли молодых невинных девушек. Что же мудреного, что при всем этом, а главное при ее ветрености, у нее было множество ухаживателей! А у меня за нее очень смешные объяснения, подобные следующему. Меня посещали очень немногие; я не желала заводить большого знакомства да не имела на это и времени; но с водворением у меня сестры началась атака на мою квартиру. Ко мне приезжали представляться, знакомиться, но я всем отказывала. Однажды, ее не было дома, приезжает какой-то г-н Вольф, военный, и просит позволения меня видеть. Я, предполагая, что это какой-нибудь автор с новой пиесой (они ко мне часто являлись), приняла его. Вместе со мной вышли в гостиную двое меньших детей сестры: Александр 6-ти лет и Владимир 3-х. Я спросила, что доставляет мне удовольствие видеть г-на Вольфа, и он без церемоний начинает мне делать выговор за мой образ жизни. Что я поступаю слишком жестоко, не позволяя никому приезжать, чтобы иметь честь и удовольствие проводить у нас время, тем более имея такую прекрасную девицу, как моя сестра… Я улыбнулась, поблагодарила его за любезности и сказала, что, во-первых, мы очень заняты с сестрой нашей службой, а во-вторых, сестра, имея священные обязанности, этих детей, да еще старшего, который уже ходит в гимназию, должна посвящать им свободное время. Мой молодой герой весь вспыхнул и с досадой отвечал: «Вы изволите смеяться надо мной или говорите это, желая унизить вашу сестру, может ли быть, чтобы такое милое наивное существо могло иметь столько детей, да еще в гимназии». — «Спросите их, если вы мне не верите». Он действительно обратился к детям и спросил: «Где ваша мамаша?»— «На лепетиции», — отвечал Саша. «А как ее зовут?»— «Александра Ивановна». И опять-таки, с сомнением глядя на меня, он сказал: «И это дети такой прелестной, молодой женщины!» А Саша, как всегда, был очень смелый ребенок, вдруг сказал: «Наса мамаса пле-сывая». Влюбленный пришел в ужас: «Помилуйте, что же это он говорит, у нее прелестные, роскошные волосы!»— «Это парик, — отвечала я хладнокровно, — после болезни она обрилась». Помню, что этот господин уехал с предлинным носом и, кажется, оставил свои домогательства.
Надо сказать правду, что сестра очень скучала, живя со мной, и часто уговаривала меня если не делать больших знакомств, то хотя изредка приглашать литераторов. Я сделала глупость, послушала ее, послала приглашение, и все были так любезны, что не отказались, а именно: Тургенев, Гончаров, Краевский, Григорович, Полонский, Потехин, и не помню кто еще. Конечно, время провели приятно, в умных, веселых разговорах; а кончилось тем, что на другой же день, рассказывая об этом вечере, передавали какие-то насмешки и сплетни на сестру, и я сказала ей, что более не хочу наводить глупые нарекания на мое доброе имя, а что я им очень дорожила, тому доказательством мой дневник, начатый мною на другой год поступления моего на петерб. сцену. Приведу его вкратце…
Перечитала его и почти ничего не нашла интересного. Вообще любила много молиться, читать духовные книги, для этого мы собирались после Всенощной у меня или у брата или у Михаила Андреевича Сомина. Этот человек был моим учителем по части религии и нравственности. В это время мне было 37 лет. Немудрено, что Марковещий удивлялся и не верил моей чистой жизни, тем более что находились люди сильно ухаживающие за мной, и не скажу, чтобы это было мне неприятно… но я так боялась падения, что сильнее молилась, и Господь избавил меня от греха.