Авалон-2314
Шрифт:
Возможно, вопросы были лишними. Не исключено, что Гумилев знал ответы на них, но всегда полезно выслушать информацию из первых рук.
– Мои продюсеры, – ответил Соловей. – Они рассчитали, что это поднимет мою популярность.
– И вы согласились? – брезгливо поинтересовался Николай Степанович.
– А что? – огрызнулся Соловей. – Сами вы кто такие? Мне сказали, что философ живет на помойке один. А тут охрана – два жлоба, гранаты кидают, допрашивают… Я, может, имею право на адвоката!
– Сам ты жлоб, – отчего-то обиделся я.
– Продолжайте, продолжайте, – усмехнулся Гумилев. –
– Еще бы! Я знаменитый на всю страну певец, а сейчас в меня гнилыми помидорами кидают. Но я никого не убивал! Вот! Вы сами его пришили… Хотя нет, конечно… Про меня ведь должны узнать, что это я его грохнул! Так что запишите! Застрелил из немецкого автомата как пособника фашистов!
– Запишем, – вздохнул Гумилев. – Стало быть, вы решили убить Ницше, чтобы прославиться? По совету продюсеров?
– Да. То есть нет! Я из идейных соображений.
– Да бросьте вы глупости говорить… И кто эти продюсеры?
– Немцы.
– Надо выяснить, что за немцы, – протянул поэт.
– Да простые немцы, – бросил Соловей. – Один негр, другой араб.
– Все-таки бредит, – констатировал я.
– Нет, сейчас такое действительно случается, – после небольшой паузы отозвался Гумилев. – Кстати, вы знаете немецкий?
Земля под нами уже превратилась в шар, челнок мчался в просторах космоса, а невесомость не наступала. Значит, шли мы по-прежнему с ускорением.
– Нет, – заявил наш пленник.
– Я спрашивал Даниила, – хмыкнул Николай Степанович. – А вы-то зачем врете, любезный?
– Я не вру!
– А кто по-немецки на пустыре орал?
Соловей насупился и замолчал.
– Увы, я изучал только английский язык, – ответил я на вопрос поэта.
– Зато у вас есть имплантаты, – заметил Гумилев. – А у меня в комме – универсальная программа-полиглот. Не хотите выучить язык прямо сейчас?
– Зачем?
– Я догадываюсь, куда мы летим. На Луну, в немецкий сектор. Мне кажется, владение языком там пригодится. Выведем на чистую воду загадочных продюсеров.
– Они по-русски прекрасно говорят, – заявил Соловей.
– Хорошо, и тем не менее…
Николай Степанович достал свой комм-луковицу, поколдовал с ним. Мой комм отстраненно поинтересовался:
– Принять программу с чужого информационного устройства?
– Да, – ответил я, понимая, что скинуть на мой комм можно что угодно, вплоть до вируса. Или вирус искусственный интеллект моего комма все же распознает?
Гумилев выглядел таким всезнающим и уверенным в себе, что я начал относиться к нему с подозрением. Кто знает, что у него на уме? Современники рассказывали, что он всегда был таким: самоуверенным, бескомпромиссным, твердым. Сейчас он, видимо, решил вести какую-то свою игру.
Комм начал тихонько попискивать. В районе разъема имплантатов чувствовалась легкая щекотка, мысли рассеивались.
– А вы хорошо говорите по-немецки? – спросил я Гумилева.
– Неплохо, – ответил поэт. – Практиковался в последнее время изрядно. С тем же Ницше разговаривал – полагаете, мы прежде знакомы не были?
– Не задумывался об этом.
– Пытался склонить его к сотрудничеству… Правда, не по просьбе Галахада.
Гумилев поднялся из удобного мягкого кресла – ему,
В шкафу обнаружился пулевой револьвер, который поэт любезно отдал мне, несколько комплектов белья, книги.
– Настоящие книги… – завороженно протянул Гумилев. – Здесь их только в вирте и в музеях встретишь. Проклятые голографические панели, или, как их еще называют, букридеры…
– Что же читают хозяева этого космолета? – поинтересовался я.
Николай Степанович вынул из шкафа толстый том и продемонстрировал мне обложку, на которой было крупно написано: «Моя борьба».
Надпись я воспринял сразу в переводе, будто бы всю жизнь читал по-немецки, и только потом сообразил, что слышал о книге прежде, правда, называлась она «Mein Kampf». То есть она и сейчас так называлась, но для моего слуха это звучало уже по-другому. Вот вам и автоматическое изучение языка…
– С каких пор эстрадные певцы увлекаются такой литературой? – поинтересовался я у Соловья.
– Откуда я знаю, что это за книга? Это же не мой катер, – проскулил Дима. – Я и о револьвере не знал.
– А то бы перестрелял нас?
– Что вы собираетесь со мной сделать? – грустно спросил Соловей. – Я в полицию хочу. Вы какие-то опасные типы.
– Рано нам в полицию, любезный, – ответил Гумилев.
* * *
Комната Хонгра была обставлена в восточном стиле – наверное, Карлом. Маленький столик с кальяном, большая кровать, шкаф, ковер на полу. На ковер Хонгр и прилег, катая из руки в руку шар коммуникатора. Надо поговорить с Мерлином, выяснить задачи и решить для себя, стоит ли их выполнять… Но начинать тяжелый разговор не хотелось!
Гумилев… Кажется, Хонгр читал его стихи в юности. Стало быть, личность легендарная. И жил примерно в одно время с Че Геварой… Интересно, были ли они знакомы тогда?
Сделав запрос по Сети, Хонгр выяснил, что встречаться с его кумиром русский поэт никак не мог – революционер родился через семь лет после того, как Гумилева расстреляли на противоположном конце земного шара. Причем расстреляли за участие в контрреволюционном заговоре. Все возвращается на круги своя? Поэт-монархист вновь стал поперек дороги революционерам?
Такая трактовка Хонгру активно не нравилась. Революцию порой нужно защищать с оружием в руках – но вовсе не от поэтов и философов.
Наугад открыв файл со стихами поэта, Хонгр прочел:
Прекрасно в нас влюбленное вино,
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.
<