Атлантия
Шрифт:
Женщина на том конце нефа зажигает свечу. Почти на всех скамьях сидят люди. Интересно, есть ли среди них такие, кто тоскует по ушедшим Наверх? Наверняка сегодня не одна я ищу здесь уединения. Храм никогда не закрывается. Это единственное место, где разрешается оставаться после наступления комендантского часа.
Мама порой работала допоздна: выслушивала молитвы и просьбы тех, кто начинал испытывать кризис веры. Некоторые буквально кричали о своих сомнениях, выли и рычали, рассказывая о своих грехах. Мама считала, что каждого человека обязательно надо выслушать, что это очень важно, и поэтому,
А еще мама полагала, что сирен надо пускать в храм, и даже хотела провести в Совете соответствующий закон, но ей так и не удалось набрать среди жрецов достаточное количество голосов. Для мамы храм был местом, где боги и люди могут встретиться, и она считала, что никого нельзя лишать такой возможности.
Помню, однажды, будучи сильно не в духе – что случалось с ней чрезвычайно редко, – мама с горечью сказала нам:
– Вот говорят, что, мол, сирены – чудо, а люди – нет. Что за глупости! Да каждый человек – это настоящее чудо!
Я поднимаю голову и смотрю на резные каменные контрфорсы и галереи: оттуда за нами наблюдают зловещие боги и горгульи.
Боги изображены в обличье разных зверей, что живут Наверху. На колонне рядом со мной – бог Эфрам: он злобный и хитрый, а потому вырезан из камня в виде тигра. Существует много богов в образе тигра, но, если знать, какой именно тебе нужен, отличить его от других не проблема. Например, у Эфрама самые большие глаза. Он видит больше других.
– Боги все знают, – говорила мама, когда мне было трудно скрывать свой голос. – Они знают, как тебе трудно. И они довольны тобой, Рио.
Мне хотелось уточнить: «Довольны тем, что я сирена, или же тем, что у меня получается это скрывать?»
Но я так никогда и не спросила маму об этом.
Еще в детстве я поняла, что своим голосом могу заставить Бэй сделать все, что захочу. Но я не имела такой власти над мамой. Даже когда я заливалась слезами и горячо просила ее о чем-то, она все равно могла мне отказать. Но это не всегда было легко. Когда я плакала, или умоляла, или пыталась ею манипулировать, мама закрывала глаза, и я знала, что она молится, чтобы не поддаться мне. И боги всегда давали ей силу. Это был знак того, что они ей благоволят. Верховные Жрецы могут противостоять сиренам. Отчасти их и выбирают за эту способность.
Помню, однажды, когда нам было по пять лет, я довела Бэй до слез. Она так рыдала, что даже начала задыхаться. Я сделала это специально. Мне нравилось чувствовать себя энергичной, жестокой, умной и всесильной. Но после этого я сломалась и начала терзаться угрызениями совести. Мама крепко прижала меня к себе. Она тоже плакала.
– Ты хорошая девочка, Рио, – сказала она.
– Я специально сделала больно Бэй, – призналась я. – Я хотела сделать ей больно.
– Но потом ты об этом пожалела, – возразила мама. – И ты не хочешь делать этого снова.
Мне показалось, что она почувствовала облегчение.
Я кивнула. Она была права.
– Вот в чем тут разница, – продолжала мама так, будто обращалась уже не ко мне. – Именно в этом и заключается принципиальное отличие.
Она взяла мое лицо в ладони и с любовью заглянула мне в глаза.
– Рио, каждый человек в какой-то момент своей жизни
И конечно, была еще одна, не менее важная причина держать все в тайне: мы не хотели, чтобы меня забрал на воспитание Совет.
Мама очень рано узнала о том, что я сирена, когда я еще только-только начала лепетать первые слова. Ей пришлось уйти с работы, потому что она не могла позволить, чтобы за нами с Бэй присматривал кто-то чужой, пока я не научусь маскировать свой голос. В общем, мама сказала всем, что я заболела.
Мои самые ранние воспоминания связаны с тем, как мама учит меня говорить безопасным голосом, а Бэй помогает мне в этом практиковаться. Я старалась подражать ей, говорила спокойно и тихо, но наши голоса все равно звучали по-разному.
Во сне я неизменно разговариваю своим настоящим голосом, и поэтому я всегда с радостью ждала часа, когда можно будет лечь спать. После смерти мамы, проснувшись, я часто обнаруживала, что Бэй лежит рядом, прижимается ко мне, чтобы согреться, руки у нее холодные, а от кожи пахнет соленой водой. Я никогда не замечала, в какой именно момент сестренка залезала ко мне под одеяло, но была очень рада, что она приходит за теплом ко мне.
Теперь же я лишилась сна. Меня больше не радует собственный голос, я хочу услышать голос Бэй.
Я плачу и стараюсь, чтобы никто этого не заметил. Я знаю, что жрецы озабочены тем, как сильно я переживаю уход сестры. Наступит момент, и они скажут мне, что я должна приять ее выбор, успокоиться и начать снова работать в храме с утра до вечера, а не урывками, как сейчас. Но пока еще жрецы проявляют сочувствие. Они тоже любили Бэй.
Я провожу рукой по стоящей передо мной лакированной деревянной скамье. Скамьи в храме, как и кафедра проповедника, вырезаны из старинного дерева. Они очень дорогие, ведь в Атлантии не так много деревянной мебели. И тем не менее любой прихожанин может потрогать эти скамьи и посидеть на них. Когда мама была Верховной Жрицей, она разрешала мне дотрагиваться до кафедры, и в такие моменты я еще больше проникалась нашей религией. Я испытывала одновременно почтение и смирение, и еще меня переполняло стремление жить праведной и добродетельной жизнью, всегда быть справедливой – ведь все это, думала я, и есть истинная вера, от которой мои мама и сестра не отступают ни на секунду.
Кто-то присаживается рядом со мной, и я чуть-чуть отодвигаюсь в противоположную сторону. В храме достаточно пустых скамей, меня раздражает, что кто-то решил выбрать именно эту, под статуей Эфрама.
«Поищи себе другого бога, – мысленно шепчу я. – Обратись к какому-нибудь богу-льву, – к Кэйлу, например. Попроси его прорычать твои мольбы небесам».
Но незнакомец, наоборот, придвигается ближе ко мне и берет с полочки напротив сборник церковных гимнов. Я чувствую аромат мыла, который, однако, не в силах перебить другой запах – машинного масла, уж его-то ни с чем не спутаешь. А еще я вижу руки своего соседа: натруженные, сильные и уверенные. Думаю, я знаю, чем занимается этот человек. Скорее всего, он механик и ремонтирует разные сломанные машины.