Атака мертвецов

Расторгуев Андрей

Штаб во главе с Волкобоем смог, наконец, вздохнуть с облегчением. Брешь в обороне закрыта!

На другой день снова приятный сюрприз. Увеличилось число батарей. Пришли и встали на позиции артиллерийские дивизионы 5-й и 2-й бригад. Русские орудия начали чаще огрызаться, что не могло не радовать.

Вечером в разговоре с Колесниковым и генералом, сидя за чаем, Сергеевский недоумевал:

– Никак не возьму в толк, почему немцы упустили такую возможность занять лес?

– Просто прошляпили, – предположил начальник штаба.

– Нет, нет, нет, Григорий Георгиевич, не скажите, – привычно

стал возражать Волкобой. – Не таков германец, чтобы тактические преимущества не использовать. Ведь истребил, ирод проклятый, весь наш 12-й полк! Лес пустой. Бери, владей. Атакуй во фланг, заходи в тыл. Но не стал ведь. Помешало что-то, как видно.

– Хм, знать бы еще что…

Так и не разгадав эту страшную тайну, легли спать. Снова здравствуй, вонючая солома и мороз от двери. Даже задремать не успели, когда в дом ввалился какой-то стрелок, зычным голосом гаркнув:

– Начальник бригады здеся?

– Я начальник бригады. – Волкобой приподнялся на кровати.

– Да как же енто возможно, ваше превосходительство! Пошто пять ден не даете пышчи? Да разве ж есть возможность так терпеть? – грубо, безо всякого намека на субординацию проворчал вошедший.

– Ты кто таков? – Генерал в недоумении сел.

– Так што стрелок шестой роты.

– Какого полка?

– Двенадцатого Финляндского. Ротный сказывает, што больше ен позицию держать не станет, ежели вы жрать не дадите!

– Какой ротный?

– Да наш, шестой роты, штабс-капитан Иванов.

Кто был в штабе, все поднялись. По спине Бориса пробежал холодок. Свят, свят, свят! Неужто мертвецы начинают являться?

– Да где же твоя рота? – продолжал допытываться Волкобой.

– А где ж ей быть, как не на позиции? Тама, на краю леса. Уж восемь ден лежим!..

Подумать только! Еще шесть дней назад, когда вся бригада отошла от Зайончково, эта рота приказа отступать не получила. До сих пор каким-то чудом она обороняет свой участок на самом переднем выступе леса. Стрелок рассказал, что убиты все младшие офицеры. В роте осталось двадцать семь человек. Ротный командир, штабс-капитан Иванов, получил тяжелую контузию. Ему в живот ударило днищем разорвавшегося снаряда. Патроны кончаются. Боеприпасы не подвозят, еду тоже. Люди абсолютно ничего не ели пять дней…

Мать честная! Так вот почему германцы в лес не вошли! Горстка русских солдат спасла целую армию, казалось бы, от неминуемой катастрофы.

Гораздо позже Сергеевский будет опрашивать взятого в плен германского капитана фон Лауэнбурга. Этот капитан как раз начальствовал штабом немецкой дивизии под Зайончково. Борис поинтересуется, отчего же германцы не заняли тогда лес. Капитан ответит, что у них в штабе возобладало мнение, будто русские применили военную хитрость. Выступ леса, значит, удерживают, а с более дальних позиций ушли. Ждут, мол, когда противник втянется, и тогда ударят с трех сторон.

Выходит, геройское упорство одной изрядно потрепанной роты исполнило задачу всего полегшего там полка. Спасибо им… И тому ефрейтору, который приказал расстрелять своих же малодушных сослуживцев, бегущих сдаваться в плен. Ведь если бы не его твердая решимость до конца исполнить свой долг, наверняка бы противнику все стало известно и тот поступил бы совсем иначе. А так…

Что ни говори, а боялись германцы лесного штыкового боя, уже не раз убедившего их в превосходстве русского штыка.

Глава 12. Вперед, на Пруссию!

В эти дни, когда сырой, ненастный октябрь с его первыми, робкими морозцами сдавал свои позиции холодному ноябрю, на запад столь же неумолимо, как накатывающая зима, продвигался 3-й Сибирский корпус. В его составе шла и второочередная 57-я пехотная дивизия. Не дали ей оправиться после тяжелых Августовских боев. Многие солдаты навечно остались в этих лесах, где полег почти весь кадровый офицерский состав полков. Но результат того стоил. Взяты Сувалки, которые больше месяца удерживал неприятель. Его удалось выдворить за пределы Польши – обратно, в Восточную Пруссию. Было захвачено порядка трех тысяч пленных и около двадцати орудий.

Казалось бы, нужна передышка. Пусть короткая, чтобы хоть в себя прийти, а там и дальше наступать можно. Вроде так и сделали. Отправили дивизию в тыл своим ходом. Недалеко, но все же. И людей на пополнение прислали. Только вот не дождались, когда полки полностью укомплектуются. Сдернули с места через неделю, и снова в бой. А командиров-то где брать? Их не так уж и много прибыло. На все роты поголовно не хватит. Вот и в 226-м Землянском полку недокомплект. Взводами уж давно унтер-офицеры командуют, а то и целыми ротами. В 13-й, к примеру, взводными сплошь молодые унтеры состоят, вроде Мишки Кульнева.

– Иди-ка ты, – ворчал Кузьма Самгрилов, ежась на дне окопа в обнимку с винтовкой. Глубоко надвинутая папаха и сырая шинель нисколько не спасали от пробирающего ночного холода. – Только вчерась нацепил третью лычку, а ужо командир. Теперь и Мишкой-то не назовешь. «Михайло Яковлевич» величать заставит, не инакше.

Потирая озябшие ладони, он поднес их ко рту и выдохнул на скрюченные пальцы густой пар. Настоящий Змей Горыныч, только пламени не хватает.

– А тебе что, завидно? – с безразличием бросил сидевший рядом Иван Костычев, продолжая тщательно заматывать тряпкой казенник своей винтовки, не посчитав нужным отрываться от столь важного занятия. – Не боись, Козьма. Война еще не скоро закончится. Придет и твое время. Накомандуешься.

– Хошь сказать, я жду не дождусь, когда Кульнева кокнут? – Самгрилов одним резким движением сдвинул папаху на затылок и дико выпучил глаза, хищно сверкнувшие в темноте. – Ты чего мне тут лопочешь, умник? Хошь сказать, я такой, да?..

По-прежнему не глядя в его сторону, Иван отмахнулся:

– Все под богом ходим. Не ровен час и его убить могут. Равно как и тебя, и меня, и Андрейку вон, – показал на третьего солдата, помоложе.

Тот полулежал, сунув кисти в рукава наподобие муфты, а его маленькая, похожая на птичью голова утонула в широком вороте шинели. Сверху ее скрывала примятая, не по размеру большая папаха. Под слабым светом луны казалось, что здесь только пустая шинель, снятая и причудливо свернутая каким-то солдатом. Но вот одежда шевельнулась, выпростав из темных глубин воротника худющее лицо с большим, заостренным носом, сонными глазами, узким, тонкогубым ртом и поросшими густой щетиной скуластыми щеками.