Assassin's Creed: Shards
Шрифт:
– Мы продержим их столько, сколько будет нужно для того, чтобы успели выйти корабли из гавани, - упрямой ложью отзываюсь я.
Море не даст, море озлобилось против нас, и большинство кораблей – корабли Лузиньяна, а он никогда не отдаст их, предпочтя спастись сам.
– Во имя Бога, - тихо отвечает магистр. – Я молюсь, чтобы ты оказался прав.
Сен-Антуанские ворота раскрываются ровно настолько, чтобы пропустить нас по четыре конных воина в ряд.
В прорези шлема мгновенно бьет нестерпимая волна жара от пылающих греческим огнем
– Поднять щиты! – голос магистра прорезает дым и заглушает гул, с которым пылающие снаряды полосуют воздух, чтобы взорваться за вторым кольцом стен.
– Поднять щиты! – откликаются госпитальеры в центре, и далеком эхом звучит в арьергарде голос кого-то из военачальников Кипра. – Щиты наверх!
Я резко вскидываю руку – в нужный момент, потому что в щит мгновенно впивается стрела, пущенная со взятого первого кольца.
За ней другая. И третья.
Я даже не пытаюсь считать. Просто слежу за тем, чтобы ни одна стрела не прошла через сцепление над головой моего щита и щитов тех, кто находится по обе стороны от меня.
Ряд пехоты, прикрывающей нас спереди, движется медленно, и трудно держать строй, когда лошадь то и дело норовит споткнуться о лежащий на земле труп.
Находясь во втором ряду, мне не видать противника из-за дыма, но зато отлично слышно, как беснуется толпа сарацин, наконец-то настолько близкая к желанной добыче.
Видимо, первые ряды в волне, двинувшейся к воротам Сен-Антуан, преодолели догорающую «кошку», пылающие рытвины в земле и увидели нас, потому что из неясных выкриков на их лающем языке отчетливо, с неприкрытой ненавистью послышалось «гяур!» - и еще отчетливее, но уже со скрытым страхом: «безон!».
Я вижу, как магистр наклоняет копье вперед – в древко тут же вонзается с десяток стрел – и, перебивая весь этот огненный гул:
– Во имя Бога!
Пехота разбегается в две стороны, прикрываясь щитами, и первый ряд срывается на галоп. Я пришпориваю коня, пригибаюсь к его холке и устремляюсь следом. Кто-то снова надрывно кричит «Босеан!», и на этот раз клич подхватывают все – и госпитальеры, и немногие оставшиеся с нами тевтонцы, и даже кипрские отряды Лузиньяна.
В этот миг мне кажется, что мы зовем Смерть.
Я наклоняю копье острием в просвет между двух всадников передо мной и крепче вжимаюсь в седло.
Первый ряд врезается в мусульман.
Я на полном ходу вношусь в брешь – копье мгновенно пробивает что-то мягкое, застревает, и я отпускаю его, даже не взглянув, лошадь это или человек. Сверху впивается в плечо стрела, но застревает в кольчуге, в шлем бьет еще одна.
«Вакиф! Вакиф!» - доносится со стен.
Дым невыносимо щиплет глаза, с коня неудобно рубить в такой свалке – я неловко отражаю удар, слепо дотягиваюсь мечом туда, откуда он был нанесен, и только по столкновению оружия с телом и гортанному воплю понимаю, что противник пал.
Меня затягивает в душную круговерть, где движения
Перед глазами начинает плыть, и меч тяжелеет в моей руке.
В этот момент кто-то хватает меня за плечо, и через душное дымное марево до меня доносится:
– Назад. Босеан, назад!
Рог трубит сигнал, означающий отступление, - горечь для того, кто много лет провел в рядах Ордена Храма и привык не отступать до самого конца. Брат, вырвавший меня из забытья, отражает предназначенный мне удар, и тут же оперенная смерть вонзается ему в горло.
От ворот слышатся команды лучникам, пытающимся прикрыть нас, через дым доносится голос магистра, приказывающего держаться плотнее, но все это перекрывает со стен яростное:
– Рама!
И воздух становится твердым вокруг нас.
Мир будто переворачивается, а я остаюсь на месте: падают лошади, подминая под собой всадников, падают люди, и расцветают на белом и красном алые бутоны.
Да, на красном кровь столь же ярка в этот час, что и на белом.
Я перебрасываю щит за спину. Голень обжигает боль, об шлем снова с гулом ударяется стрела. В одного из киприотов рядом со мной попадает огненный снаряд, и пламя уже на земле мгновенно пожирает переломанное тело. Госпитальер, остановившийся, чтобы перехватить из-за спины арбалет, выстрелил поверх моего плеча – только для того, чтобы мгновением позже получить горящей стрелой в грудь и вспыхнуть факелом.
Я пришпориваю коня, проносясь мимо, но искаженное ужасом его лицо еще долго стоит перед моими глазами.
Каким-то чудом ни одна стрела не пробивает доспех при моем отступлении, и я встраиваюсь в первый ряд нового формирования. Пехота, не участвовавшая в сражении, поспешно смыкается перед нами, поднимая щиты.
И снова по команде магистра мы атакуем, снова сметаем первые ряды, и наши кони топчут их копытами. Снова прекращается дождь из стрел, снова я вслепую наношу удары и снова время теряет суть, превращаясь в кроваво-горящее безумие.
Через вечность мы отступаем, чтобы перестроиться, и нам в спину вновь бьет огненный дождь.
А потом мы опять атакуем – и так без конца, не останавливаясь, не оглядываясь на павших. Упрямо и бессильно, потому что с каждым разом нас остается все меньше и меньше: братья продолжают падать, киприоты давно отступили в город, – а армия врага неумолимо продвигается к воротам.
Я снова оказываюсь в первом ряду за щитами пехоты и через дым вижу впереди темное море сарацин, надвигающееся по обломкам рухнувших башен. Пространство между нами и ними сплошь завалено телами: по большей части в таких же черных, серых и бордовых цветах, но количество белых и красных среди них заставляет сердце болезненно сжаться.