Assassin's Creed: Shards

Dracore Kien

За окном раздаются крики, и я порываюсь выглянуть на улицу, как вдруг Мэтью стремительно встает и, загораживая мне путь, сам смотрит через мутное стекло.

– Что там? – напряженно спрашивает Великий Магистр.

Мэтью проводит по стеклу ладонью, потом поворачивается и тихо улыбается, прежде чем сказать:

– Люди сражаются, монсеньор. Люди еще сражаются.

– Хорошо… - выдыхает Гильйом и на этот раз слабо улыбается в ответ. – А теперь идите, братья. И не возвращайтесь больше.

С

этими словами он устало закрывает глаза, давая понять, что наш разговор окончен и теперь уже навсегда. Мэтью указывает мне на дверь и первым идет к выходу. Прежде чем последовать за ним, я выглядываю в окно.

По направлению к гавани в панике бегут безоружные и беззащитные люди.

***

В коридоре Дома Ордена Храма я догоняю маршала Госпиталя и иду к выходу плечом к плечу с ним.

– Мой магистр отплывает на Кипр, - глухо произносит Мэтью, обращаясь не то ко мне, не то в пустое пространство. – Он заберет с собой столько, сколько сможет, но Госпиталь уходит из города.

Я отчаянно хотел бы сказать: «да направит тебя Отец Понимания, брат», но желание Гильйома посвятить Мэтью в Орден так никогда и не сбылось. Поэтому я лишь шепчу, стиснув зубы:

– Да хранит тебя Бог.

– Я никуда не уйду, - качает головой Мэтью. – Я напрасно обвинял твоего магистра в предательстве и трусости, брат Бернар, и я сам не могу стать одним из таких.

На этот раз я поворачиваюсь к нему лицом и сжимаю его плечо, но не нахожу слов и лишь молча надеюсь, что он прочтет по глазам.

В этот момент я бы все отдал за то, чтобы оказаться на его месте.

– Идем в город, - вместо всего остального произношу я. – Там нуждаются в нашей помощи.

После того, как на улицах мы разошлись, я больше никогда не видел маршала де Клермона.

***

К середине ночи большинство кораблей, не выходивших из порта из-за бури, покинуло Акру. Вместе с женщинами и детьми отплыл Анри де Лузиньян со своим войском, Жан де Вилье с своими братьями и казной Ордена и немногочисленные еще остававшиеся в Акре тевтонцы.

Брат Пьер, маршал Храма, заставил брата Тибо и брата Жака отплыть с ними и забрать все те деньги, за которые мы некогда собирались выкупить весь город.

Акра осталась за кормой их галер, а мы остались догорать в ней.

Лузиньян пообещал отправить корабли назад.

Я криво улыбаюсь, с разворота по рукоять погружая меч в грудь противнику.

С того момента, как мы оставили ворота Сен-Антуан, бой идет на улицах. Я уже давно не видел никого, кроме своих братьев, еще как-то сопротивляющихся, и горожан, десятками погибающих от рук сарацин.

Каждый раз, когда я вступал в бой за чью-то жизнь, вокруг меня отнимали еще дюжину. Нас было слишком мало, и наши овеянные легендами белоснежные

плащи сегодня стали для людей обычными белыми тряпками, на которых кровь просто видна была ярче, чем на их одеждах.

В переулке на меня вылетает растрепанная женщина, прижимающая к груди маленького ребенка. Она отчаянно цепляется за мой плащ и плачет, утыкаясь лицом мне в плечо.

– Пожалуйста, - вылавливаю я из ее неразборчивой речи. – Умоляю вас, сэр. Не меня… Не меня – ребенка!

Я нахожу время для того, чтобы обнять ее одной рукой, пока ее погоня еще не добралась до нас.

Время для Устава уже давно прошло.

Двое сарацин выворачивают из-за угла с довольными ухмылками на лицах, уверенные в том, что их добыча никуда не денется.

Я отодвигаю женщину себе за спину и позволяю щиту упасть на обугленную мостовую.

– Ихриб бейтак, гяур, - с ненавистью шипит один из них, а потом вдруг переходит на мой язык. – Мне будет приятно почувствовать, как ты умрешь на острие моего меча, тамплиер.

Я оставляю угрозу без ответа.

Без щита стало легче двигаться. Тело больше не болит – оно словно превратилось в камень после того, как был смертельно ранен магистр. Сражаться сейчас было просто – так просто, как будто мне снова было пятнадцать лет и я выходил на свою первую битву под черно-белым знаменем Ордена Храма.

Я подныриваю под удар одного, оставляя его преградой между собой и вторым, и с оттягом, снизу вверх, режу по кольчуге. Враг теряет равновесие, и этого хватает, чтобы я успел замахнуться, с еще одним шагом оказаться у него за спиной и рубануть по незащищенной шее.

Горячая кровь обжигает лицо.

– Вакиф, гяур, - обезглавленное тело первого сарацина падает, открывая ранее угрожавшего мне неверного. Сейчас он прижимает лезвие сабли к горлу замеревшей женщины, а довольная ухмылка так и не сошла с его лица.

Я пристально смотрю ему в глаза, а потом роняю меч на землю и поднимаю руки. Отталкиваю от себя оружие носком сапога. Сарацин выпускает женщину, которая тут же отшатывается прочь, продолжая прижимать к себе свое дитя, - и делает шаг в моем направлении, вытягивая саблю.

Я отступаю до тех пор, пока не упираюсь спиной в выбеленную стену дома. Холодная сталь вжимается в горло, а неверный расплывается в еще более широкой ухмылке.

– Знаешь, сколько твоих братьев молило меня о пощаде, гяур? – острие сабли медленно опускается вниз, задевает верхний край кольчуги. – Сколько их готово было отречься от всего, что им дорого, лишь бы я позволил им умереть?

Острие плавно перемещается ниже - сарацин смотрит мне в глаза и усмехается, наслаждаясь своей властью, - и окончательно замирает, уперевшись в центр креста на сюрко.