Аскольдова тризна
Шрифт:
Торстейн предложил убить Рюрика: как только в очередной раз тот отправится на ловы, норманн, вооружённый мечом, врубится в дружину, и лишь овладеет им берсерк, то обязательно пробьётся к Рюрику и зарубит его.
— Сумеешь ли ты его зарубить — ещё неизвестно. А то, что нас после схватят и четвертуют — это точно! — заключил Олаф, который по праву владельца кузницы (на него была оформлена купчая) стал за главного. — Такое сотворить — под конец, когда ничего более нам не останется...
На том и порешили. Но тут же набросились на колдунью:
— Карга вонючая, обессилела, а серебро захапала! Не изведёшь скоро Рюрика, я тебя в горне зажарю! —
— Молчи, огнепоклонник, калёным железом пропахший!.. Я скорее тебе морду поверну на спину... — И ведьма начинала что-то сыпать на уголья.
Не на шутку пугался Олаф, выгонял старуху из кузницы.
Так пока проходили у заговорщиков дни.
И Водима Храброго стало беспокоить, что дни проходили, а толку никакого не было. Поэтому позвал как-то к себе Кастора и сказал ему:
— Поезжай в Новгород да передай отцу и Олафу... Если отравить или убить Рюрика не удаётся, пусть входят в сношения с волхвами и старостами... Пусть чернь поднимают... Лишь только это свершится, я с дружиной там буду незамедлительно.
Снова поехал Кастор в вольный город. Подъезжая к нему, погрузился в думы: «Как бы сия история ни окончилась: в пользу ли «морского короля» или Рюрика, — нам, грекам, всё едино будет... Может быть, Водим и даст горсть-другую серебра из своего сундука, но кружку пенного пива вряд ли поднесёт... Ему мы нужны как рабы-строители. На мой же умишко, так победа новгородского князя для нас с отцом куда выгодней!.. Если же и останемся в звании рабов, то заживём в Гардарике словно вольные люди. Я даже жениться смогу. Дети мои, а значит, внуки отца, скрасят ему на чужбине последние годы... В неволе же у норманнов мне, понятное дело, жену и детей иметь не позволят. Вот и гляди, что лучше... Передам Олафу повеление Водима Храброго, а с отцом поделюсь этими мыслями. А там посмотрим...» — решил Кастор.
Новгородский верховный жрец Сережень лохматый, аки пест бурый. Но макушка на его голове гладко выбрита ножевым лезвием, выкованным в киевском Родене [48] и Закалённым по-особому — в туше живой жирной свиньи. Мочку правого уха волхва оттягивала тяжёлая серебряная серьга.
Сережень резал на буковых дощечках историю русов от Богумира, при котором создавались роды в Семиречье, ещё до исхода их к Карпатским горам, за тысячу триста лет до Германериха... И вот теперь уже надо отдавать дань сегодняшней поре, когда пришёл в Новгород Рюрик.
48
Родень — старинный город кузнецов, расположенный в месте впадения реки Рось в Днепр-Славутич.
Тонкие стружки с дощечки завивались колечками и спадали меж колен волхва на сосновые доски пола, и под острым стило [49] оживало время.
«И вот дымы, воздымаясь, текут к небу. И это означает скорбь великую для отцов, детей и матерей наших, — резал Сережень. — И это означает — пришло время борьбы. И мы не смеем говорить о других делах, а только об этом...»
Верховный жрец вздохнул тяжко, кривыми узловатыми пальцами захватил висевший за плечом на стене корец [50] , зачерпнул в бадье воды, выпил и снова принялся за дощечки.
49
Стило —
50
Корец — ковш.
«Чужие князья, которые не князья, силу хотят похитить, овладев нами... И стало так, когда пришёл Рюрик. И не должны мы поддаваться ему... Отвадим Рюрика от земель наших, прогоним его с глаз долой туда, откуда пришёл...»
Сережень дорезал сие, встал, отряхивая стружки, и тут услышал стук кованым железным кольцом в дверь. Скинул с петли крючок, открыл. Перед волхвом возник староста Кузнечного конца Скрынь, невысокий, с блудливыми, чуть навыкате светлыми глазами, опушёнными белёсыми ресницами, с носиком тонким и длинным.
Скрынь припал лбом к рукам верховного жреца, не поднимая головы, тихо промолвил:
— Норманны, коих я пустил в город, просят принять их, Сережень. Дозволь?
— О чём с ними разговор будет?
— О Рюрике.
— Тогда пусть заходят.
В дом к волхву зашли Олаф-кузнец, грек Афарей и скальд Рюне. Кузнец пожелал от себя лично и от имени Водима Храброго долгих лет жизни и здоровья Сереженю и поставил на стол кожаный мешочек, туго набитый монетами. Жрец ослабил на рыльце мешочка ремешок, убедился в содержимом, не скрывая радости, поблагодарил щедрых гостей и в ответ поинтересовался также здоровьем двоюродного брата Рюрика.
— Слава Одину, здоров, как бык, только недоволен тем, в каком положении оказался после похода на Эйрин... Рюне, — обратился Олаф к скальду, — спой верховному и мудрому жрецу всесильного бога Перуна несколько вис, в которых говорится о нашем трудном путешествии на ледяной остров...
Даже староста улицы, где жили одни кузнецы и где поселились норманны Водима, отметил, как подействовали льстивые слова Олафа на волхва: у того ещё пуще загорелись глаза и, казалось, ещё ярче заблестела лысина.
— Только храбрый Водим и его отважные воины могли совершить такой нелёгкий поход, — проговорил Сережень после пения скальда. — Слава вам! Но думаю, сии смельчаки зашли ко мне, занятому нарезанием истории, не потому, чтобы всего лишь поведать об этом...
— Кто нарезает историю, тот может и творить её, — вставил и своё слово грек.
— Не совсем так, — ответил по-гречески верховный жрец. — Способствовать её творению — это, пожалуй, в моих силах...
И сказанное по-гречески повторил по-норвежски. Тому, что волхв знал их язык, варяги очень обрадовались. Беседа полилась непринуждённее и веселее, в конце её верховный жрец заверил норманнов в своём содействии поднять новгородскую чернь против Рюрика, который каждодневно попирает права кумирнеслужителей и народного веча. В свою очередь Олаф поручился, что если придёт к власти Водим, то эти права он расширит... Довольные друг другом норманны и Сережень разошлись, лишь у Афарея осталось в душе чувство неудовлетворённости.
«У них-то дела сладились, а вот у нас с сыном... Прав Кастор: сядет на стол «морской король», особые права, может быть, и даст волхвам... Но простому народу, думаю, вряд ли... И наше рабское положение тоже вряд ли изменит...» — пробираясь скрытно в свою кузню от жилища верховного жреца, размышлял строитель из Византии.
Городские дома уже окутались тьмою, на небе проклюнулись первые звёзды и пока одинокими маяками светились во вселенском просторе. Защемило на сердце у грека, уже много лет не бывавшего на родине.