Артюр Рембо
Шрифт:
Одиннадцатого марта ещё одна новость всколыхнула весь город и округу — смерть Йоханна IV. Император, который был на троне с семнадцатилетнего возраста, скончался от ран, полученных во время одного из сражений с махдистами на границе с Суданом. Менелик, находившийся тогда в Энтото, мог ликовать, так как отныне ничто не мешало ему стать следующим царём царей. Одержимый гордыней, злобный, хитрый и упрямый, он уже много лет мечтал об этом, и вот его надежды сбывались.
Провозгласив себя в июле негусом (императором) в Энтото (а не в Аксуме, что на северо-востоке страны, как это делали императоры — его предшественники), он сразу же стал проводить политику репрессий и принуждения. В частности, он
В одном из писем Альфреду Ильгу Рембо жаловался:
«С установлением порядка мы здесь наблюдаем картину, подобную которой страна не видела ни во времена эмиров, ни во времена турок, — страшную, гнусную тиранию, которая надолго покроет амхаров [50] бесчестьем во всех этих районах и на всём побережье, и это бесчестье наверняка скажется на имени самого короля.
<…> Отнимают, лишают собственности, избивают, бросают горожан в застенок, чтобы выжать из них как можно больше денег. За это время каждый житель уже платил им трижды или четырежды. Этим налогом обложили всех европейцев и всех обращённых в ислам. С меня потребовали 200 талеров, из которых я выплатил половину, и боюсь, они выжмут из меня ещё 100 талеров, хотя сверх того они самым бесчинным, разбойничьим образом уже принудили меня дать им четыре тысячи взаймы. <…> {134}
50
Амхара — наиболее многочисленный народ в Эфиопии.
Добиваясь своего, агенты и приспешники Менелика спуска никому не давали. Угрозами они заставляли всех, кто попадался им под руку, ссужать их деньгами, не выдавая при этом никаких расписок и не называя срока погашения этого принудительного займа.
Всё это приводило Рембо в полное отчаяние, и он стал задумываться, выдержит ли в таких условиях и не придётся ли ему отказаться от сделок с клиентами. Что это за жизнь, писал он Альфреду Ильгу, «с перспективой оказаться со дня на день с опустошённой кассой или быть принуждённым давать в долг властям, которые тебе уже и так должны»? «Я предпочитаю готовиться к возможной ликвидации дела и теперь ищу, куда сбыть оставшийся у меня импортный товар и вернуть кредиты». В то же время он убеждал себя, что надо как-то «переждать бурю королевского налога»{135}. Он ещё надеялся на лучшие времена.
Как обычно, Рембо был предоставлен самому себе. Он не посещал кафе, в которых собирались немногие оставшиеся в Хараре европейцы, а любил часами бродить вдали от города пешком или передвигаться верхом между крутыми горными склонами, преодолевая потихоньку километр за километром, иногда до полусотни в день.
Возвратившись вечером усталым и разбитым, он сразу ложился в постель. Это — когда за домом ещё мог присматривать его молодой слуга Джами Вадаи, который женился, и у него родился сын. Прислуга у Рембо часто менялась. Он не придавал этому значения. Он не знал, как ему побороть ту душевную хворь, что постоянно его грызла и которую он называл скукой.
Он уже не читал много. У него пропала та ненасытная потребность в усвоении разных наук
Единственное, к чему он проявлял некоторый интерес, был ислам. Он осознавал, что находясь бок о бок с мусульманами в течение многих лет, он, в сущности, мало что знал о их религии. Став изучать её вблизи, он нашёл в ней нечто для себя притягательное и даже подумывал о том, чтобы принять некоторые её правила. Во время своих перемещений за пределами города он был одет как бедуин. Поскольку лицо у него сильно загорело, никто не принимал его за европейца. И это ему нравилось. Он полагал, что, сливаясь таким образом с окружением, он сохраняет при себе всё самое для него дорогое.
1889 год заканчивался, и дела у Рембо шли не блестяще. Он снова жаловался Альфреду Ильгу, которому часто писал длинные письма, представляющие собой смесь дружеских и профессиональных сообщений, сетуя на то, что стало очень трудно, почти невозможно снарядить караван и отправить его с товаром, так как, несмотря на гегемонию Менелика, стремившегося объединить Абиссинию, в регионе было неспокойно. В декабре европейская община Харара была ошеломлена известием о том, что один конвой, вышедший из Зейлаха в английском Сомали, подвергся нападению туземцев района Энса, в результате чего двое французских монахов-капуцинов и двое греческих коммерсантов были убиты в своём шатре.
День за днём все только и говорили, что про вымогательства, грабежи и убийства. «С некоторых пор, — писал Рембо Альфреду Ильгу, — расхищение вошло здесь в порядок вещей, и будущее этого края видится всё более и более мрачным»{137}. Он признался Ильгу, что если бы не вёл своё дело в Хараре, то без колебаний послал бы в парижскую газету «Время» «интересные подробности» тех радикальных способов, с помощью которых Менелик и Маконнен совершают свои «непотребства».
Сезар Тиан и Арман Савуре, со своей стороны, выступили с претензиями к Рембо. У них были обязательства перед своими клиентами, и они требовали, чтобы заказанные ими товары были им доставлены в оговоренные сроки. Пусть «Гроза собак» найдёт какое-нибудь решение.
В апреле 1890 года коммерция начала оживать и появились надежды на скорое улучшение дел. Благодаря Альфреду Ильгу, который хлопотал перед Менеликом за Рембо, тому даже выплатили те четыре тысячи талеров, что были у него почти силой вырваны правительственными чиновниками. С деловой точки зрения, положение как будто бы выравнивалось. Но подводило здоровье. Во время одного из своих привычных одиноких блужданий по окрестностям Рембо крайне неудачно упал, ударившись правым коленом — тем, которое его давно уже беспокоило.
Вскоре у него начались боли от расширения вен и обострились приступы ревматизма. Он был убеждён, что его плохое состояние связано не только с падением, но с теми тяготами, что ему пришлось перенести, шагая по горным тропам Харара, где было невозможно передвигаться верхом на лошади.
Он уже не мог спать. Боли не позволяли ему отправиться в Аден, куда он собирался несколько недель, чтобы встретиться там с Тианом и уточнить условия их договора о партнёрстве. Он почти не выходил из дома.