Артюр Рембо
Шрифт:
Когда состояние Рембо несколько улучшилось, у него появилась надежда. Он написал Маконнену и Тиану, сообщив им, что пошёл на поправку и намерен вернуться в Харар как только выздоровеет. Тиан в ответном письме поспешил отговорить его от такого намерения: в июне кофе и шкуры на местном рынке сильно поднялись в цене, что не сулило никакой прибыли от экспорта их в Европу, да и политическая обстановка в Абиссинии оставалась крайне неблагоприятной для ведения дел. Если у Рембо есть свободный капитал, то целесообразнее инвестировать его во Франции. И почему бы не доверить это дело членам семьи?
Рембо кое-что сказал об
В конце июня Изабель имела неосторожность сообщить ему, что жандармерия завела на него дело в связи с тем, что он так и не исполнил свою воинскую повинность, и его теперь разыскивают как не подчинившегося закону.
Эта новость Рембо ошеломила. Разве в 1874 году он не получил освобождение от военной службы? Его стал преследовать призрак тюремного заключения. Он испугался, что за ним придут в больницу, что военные власти не разберутся с его случаем и не признают его освобождение действительным. Он знал, что его инвалидность для военного ведомства ничего не значит, что им плевать на то, здоров человек или он калека. Да будь он хоть на пороге смерти — им всё равно. Что за невезение! Какая несправедливость! Какая тоска!
Никогда в жизни ему не было так тоскливо.
То была настоящая смертная тоска.
Отныне он обречён со своей одной ногой ковылять на костылях.
Одноногий!
Какое беспросветное, жалкое существование теперь его ожидает!
Разве для этого он появился на свет? Разве для этого живёт? Какой толк от калеки? К середине июля после многочисленных неудачных попыток он смог подняться и пройти какое-то расстояние, опираясь на костыли. Он попробовал также передвигаться с протезом.
«Нога у меня отрезана очень высоко, и мне трудно сохранять равновесие. Я успокоюсь, только когда смогу ступать на протез, но ампутация вызвала невралгические боли в оставшейся части ноги, и до тех пор, пока они не прекратятся, ходить с протезом невозможно. У некоторых это продолжается 4, 6, 8, 12 месяцев! Мне сказали, что меньше чем за два месяца такие боли не проходят. Если у меня это продлится всего два месяца, я буду счастлив. Я проведу всё это время в больнице, а потом смогу выйти из неё на двух ногах. В ходьбе на костылях я не вижу смысла. Ни подняться, ни опуститься — страшное дело. И при этом рискуешь упасть и покалечить себе что-нибудь ещё. Я было подумал приехать к вам на несколько месяцев, пока не смогу ходить на протезе, но теперь вижу, что это невозможно.
Ну да ладно, я принимаю свою участь. Я умру так, как будет угодно судьбе»{141}.
Что касается врачей, которые им занимались, то они были довольны, полагая, что самое страшное для Рембо миновало и у них нет никаких
Артюр вышел из больницы, его довели до вокзала Сен-Шарль, где он купил билет на поезд до Вонка, небольшой вокзал которого, принадлежавший Арденнской компании, находится в каких-нибудь трёх километрах от Роша.
Помимо членов семьи он никого, даже Эрнеста Делаэ, не известил о своём возвращении.
Прежде всего ему хотелось видеть Изабель, единственное существо, которое протянуло ему руку и по-своему разделило его страдания.
Поездка была крайне утомительной, и Рембо приехал в Вонк измученным, с высокой температурой. На перроне его встретила Изабель. Он её сразу же узнал и крепко прижал к груди. Свою мать он никогда так не обнимал. Изабель помогла ему подняться в коляску, которая довезла их до семейной фермы.
Комната Артюра на втором этаже в его отсутствие заметно изменилась. Изабель повесила там новые занавески, постелила простыни из тонкого полотна, поставила букеты цветов.
Широко раскрыв от удивления глаза, он воскликнул: «Да это прямо Версаль!»{143}
Да уж какой там Версаль! По правде говоря, в Роше, этом глухом кантоне Арденн, прозванном землёй волков, делать было нечего, разве что оставаться наедине со своей смертной тоской, долгими часами лёжа в постели смотреть в пустоту, перебирать в уме впечатления детства, прежние обиды, горькие мысли. Иногда он доставал из сундука несколько листов бумаги, на которых были записаны его заметки о Хараре, и, шевеля губами, подолгу читал их про себя. Он заменял в них некоторые слова, исправлял написание какого-нибудь названия, заканчивал недописанную фразу, записывал ряды цифр.
Он уже не переносил дневной свет. Приходилось закрывать ставни на окнах и дверь его комнаты.
Но самое страшное — у него начались сильные боли в низу живота и в культе. Сначала он подумал, что это — из-за протеза, который он привёз из Марселя, и решил его заменить. Потом консультировался с несколькими сельскими и шарлевильскими врачами, поглощал большими дозами прописанные ими микстуры, прибегал к «простым народным средствам»{144}, пил маковый отвар, делал растирания, массаж. Всё было впустую — боли не утихали. Эти страдания вызвали у него приступы отчаяния, слёзы, припадки гнева, проклятия, богохульства. По ночам он не мог заснуть. И всё это убедило его в том, что единственное средство, способное облегчить его жуткие муки, — это вернуться в Харар.
Харар, Харар, Харар… Теперь от него слышали только одно это слово.
Двадцать третьего августа 1891 года, сопровождаемый Изабель, Артюр опять оказался на вокзале Вонка. Теперь — для того, чтобы ехать, в этот раз с сестрой, на юг. Если позволит здоровье, сесть в Марселе на корабль, который доставит его в Аденский залив. Из справочника Жоан он узнал, что до побережья Восточной Африки — на Александрию, Порт-Саид, Суэц, Обок и Аден — судно отправляется 12-го числа каждого месяца. Стало быть, он отплывёт из Марселя 12 сентября…