Артюр Рембо
Шрифт:
Те и другие признаки не столь явно выражены, чтобы можно было заподозрить старую и закоренелую привычку, скорее речь может идти о более или менее недавней практике»{77}.
Рембо в присутствии Теодора т’Серстевенса настаивал на своих предыдущих показаниях. Он утверждал, что Верлен хотел помешать ему отправиться в Париж, при этом «ежеминутно передумывал», не мог остановиться «ни на каком решении». «Рассудок у него совершенно помутился, он был пьян, напился уже с утра, что всегда делает, когда за ним нет присмотра»{78}. Ещё Артюр сообщил следователю, что врачи больницы
Но он не знал, что Теодор т’Серстевенс успел осмотреть все его вещи в гостинице и в больнице и нашёл разные бумаги, которые достаточно ясно указывали на характер отношений двух поэтов. Столь же компрометирующие документы были обнаружены в портфеле и в багаже Верлена. Среди них было недавнее письмо Артюра, начинавшееся словами «вернись, вернись, дорогой друг», а также любопытное стихотворение Верлена под названием «Прилежный ученик», датированное маем 1872 года.
Мне нега и проклятье мне! Я окружён чужим дыханьем, О, ужас! Parce, Domine! [37] Какой архангел с содроганьем Проник глубоко в плоть мою? Мне кажется, что я в раю… О, эта чудо-лихорадка И эта двойственная роль: Ведь я холоп, и я король, Я сокол, я и куропатка! Ревнивец дал мне знак украдкой. Я здесь, я твой, проказник-тролль! Ползу к тебе покорный, гадкий! — Седлай меня могучей хваткой! {79}37
Спаси, Господи (лат.).
Девятнадцатого июля Рембо уточнил свои показания:
«Я, нижеподписавшийся Артюр Рембо, девятнадцати лет от роду, литератор, проживающий постоянно в Шарлевиле (Арденны — Франция), ради установления истины заявляю, что в четверг 10 числа текущего месяца примерно в 2 часа, когда г-н Поль Верлен стрелял в меня из револьвера в комнате своей матери и ранил меня в запястье левой руки, он был в состоянии такого опьянения, что не осознавал, что делает.
Я глубоко убеждён, что, покупая это оружие, г-н Верлен не имел никакого враждебного намерения относительно меня и не замышлял ничего преступного, запирая нас в комнате на ключ.
Что причиной опьянения г-на Верлена была только мысль о его разладе с госпожой Верлен, его женой.
Я заявляю также, что добровольно предлагаю ему свой полный и недвусмысленный отказ от какого бы то ни было уголовного и гражданского иска против него и отныне отрекаюсь от выгод всякого преследования, которое могло бы быть предпринято судебными властями против г-на Верлена в связи с фактом, о котором идёт речь.
Рембо объявил о своём отказе от претензий к Верлену без малейших оговорок или какой-нибудь задней мысли.
Не будучи более обязанным находиться в распоряжении бельгийского правосудия, Артюр пробыл ещё несколько дней в Брюсселе в комнате на улице Буше, которую снял у одной торговки табаком. Там он для молодого живописца, двадцатилетнего Джефа Росмана позировал в постели, как будто был болен и всё ещё страдал от ранения. После этого он вернулся в Шарлевиль, потом в Рош, где, пренебрегая работой на семейной ферме, сразу же занялся разборкой своих черновиков и сочинением «языческой» книги.
Это были полуавтобиографические, полуфантастические тексты, то резкие, то грубые, то болезненные и патетические. Он сам не знал, появляются ли они из отдалённых глубин его существа или же откуда-то извне, из какого-то неведомого, непроницаемого тёмного мира. Сочиняя их, он думал о их с Верленом «странной семейной паре», о порывах Поля к «бегству от реальности», о их бесконечных опасных стычках, но в то же время у него было странное, необъяснимое ощущение, что перо его само бежит по бумаге, что он почти машинально бросает на неё слова, фразы, знаки препинания.
Начало монолога «Дурная кровь», первого после краткого предисловия, задаёт общую тональность цикла:
«От моих галльских предков у меня бледно-голубые глаза, узкий череп и неловкость в борьбе. Я нахожу свою одежду настолько же варварской, как и их облачения. Но я не смазываю себе маслом волосы.
Галлы были самыми неумелыми живодёрами и поджигателями травы своего времени.
От них у меня идолопоклонство и любовь к святотатству: — о, все пороки, гнев, сластолюбие — величественное сластолюбие; и особенно лживость и лень. <…>
Но! кто сделал мой язык настолько вероломным, что он привёл и довёл мою лень до этого? Я всюду жил, даже не упражняя ради этого своего тела, был ленивее жабы. В Европе нет семейства, с которым я не был бы знаком. — Я имею в виду семейства, подобные моему, у которых всё держится на Декларации прав человека. — Я знал каждого сына семейства»{82}.
Во второй половине августа Рембо вернулся в Брюссель с рукописью своего «блокнота окаянного» — «Одного лета в аду». Он передал её для печати Жаку Поту, хозяину Типографского альянса, что в доме 37 по улице О-Шу. То была одна из многочисленных типографий в районе площади Мартир и улицы Маре, совсем недалеко от больницы Святого Иоанна. Это заведение, издававшее журнал «Судебная Бельгия», когда-то порекомендовал ему Жорж Кавалье, он же Пип-ан-Буа («Деревянная Трубка»), из-за того, что прямо напротив была пивная с таким названием, где регулярно собирались коммунары.
Разумеется, издание будет за счёт автора, — объявил Жак Пот Артюру. Тот не стал спорить, да и Верлен много раз говорил ему, что он издавал «Сатурнические поэмы», «Галантные празднества» и «Добрую песню» тоже за свой счёт.
Печатание «Одного лета в аду» было закончено в октябре. На белой обложке название было набрано заглавными буквами красного цвета. Это была тоненькая книжка формата 1/4 листа, больше похожая на брошюру, так как содержала всего 53 страницы, из которых 17 пустые. Бумага была посредственная, но «в целом всё выглядело недурно»{83}, несмотря на отдельные опечатки.