Аршин, сын Вершка
Шрифт:
— Почему ты не отступила со своими? — спросил Жёлудь санитарку.
— Как я могла оставить в беде друзей нашего Тур-Боб-набоба? — удивилась Фасолька. — Ведь вы были тяжело ранены.
— Троекратное ура! Троекратное ура! До чего же ты добра! — Жёлудь не удержался и выразил своё восхищение в стихах.
— Не понимаю, — покачала головой Фасолька.
— На языке поэтов это означает, что ты славная девушка. Ты спасла нас от смерти.
Санитарка только потупилась и ничего не сказала.
— Дайте мне карту: я хочу посмотреть, где мы
— А что это за карта?
— Чтобы научиться её читать, надо по меньшей мере четыре года ходить в школу.
— А ты ходил? — спросила Фасолька.
— Я знаменитый… гм… — Хвастун кашлянул, снова желая что-то соврать, но, услышав стон Горошка, осекся и сказал правду: — Один год. Карта нам очень помогла бы. «На хорошей карте каждый куст отмечен», — говаривал мой учитель Ворон.
Опасаясь что-либо соврать, Жёлудь встал и, ковыляя, пошёл по полю. Горох следовал сзади, опершись на плечо Фасольки.
Возле срубленной осколком снаряда былинки лежал раненый всадник-фасоль. Его кузнечик, опустив голову, стоял рядом. В боку солдата торчал штык пехотинца — еловая иголка. Жёлудь попросил у Фасольки воску, вытащил иглу, залепил рану, наложил на неё повязку из паутины и стал расспрашивать раненого:
— Ты какого полка?
— Не знаю, я неграмотный.
— Что это за война у вас?
— Столетняя.
— О-о! И с кем же вы воюете?
— Грядка с грядкой.
— Между собой?
— Ну да!
— Из-за чего же вы не поладили?
— Я и сам не знаю. Тысячи наших братьев-всадников уже сложили головы, пехотинцев пало ещё больше, но этим сражениям ни конца ни края не видно. Такова, стало быть, воля обоих Бобовых правителей Тур-Боб-набобов.
При этом имени фасоль даже затрясся от страха.
— Почему обоих?
— И у пехотинцев есть такой же повелитель.
— Послушай, что ты рассчитываешь выиграть войной? — спросил у раненого Горох.
— Ничего, — рассердился кавалерист. — Ничего я не хочу, только побыстрей вернуться домой и повидать деток.
— Но твой повелитель говорит совсем иначе.
— На то он и повелитель. А вы кто будете?
— Мы… — Жёлудь хотел снова что-то придумать, но сдержался: на него с упрёком смотрели глаза Горошка. — Мы твои добрые друзья.
— Только никому не говорите о том, что я вам расскажу, — начал всадник. — Это старая история. Мы жили очень мирно, и только по старинке одни звались кавалерией, а другие — пехотой. Но в нашу землю откуда-то явились два чудных Боба: один — красный с чёрными точками, а другой — чёрный с красными точками. Явились и провозгласили себя нашими правителями. Один говорит, что пехотинцы будут господами всего Бобового царства, а другой — что всадники. А мы, дураки, сражаемся! Уже целых сто лет! — Раненый придвинулся поближе, приложил руку ко рту и зашептал: — Говорят, ни один из них не похож ни на всадника, ни на пехотинца.
— Так почему же вы слушаетесь этих чужаков? — удивился Жёлудь.
— А почему вы сочинили
— Он на меня с мечом бросился, — пытался оправдываться Жёлудь, но Горох подтолкнул его и сказал:
— У нашего Жёлудя от всяких изобретений и учёных званий голова идёт кругом. Поэтому он иногда сам не знает, что делает.
Друзья подняли раненого на коня и двинулись дальше. В густых травяных зарослях их вдруг окружили пехотинцы.
— Руки вверх! Головы в плечи! — скомандовал старший.
Пехотинцы связали пленникам руки и погнали на свою сторону.
— Посмотрим, что ты сам теперь запоёшь! — поддел приятеля Жёлудь.
— А я посмотрю, как ты опишешь свою собственную кончину, — лопнуло терпение и у Горошка.
— Ты только за свою шкуру дрожишь, — не уступал Жёлудь.
— А ты и свою не бережёшь, и чужую не жалеешь.
— А ты трус!
— А ты задавака!
— А ты неуч!
— А ты столько всяких званий себе понавыдумы-вал, что сам запутался, не зная, каким назваться, хвастун!
«Ты такой, а ты сякой, ты так, а ты этак!» Как начали оба пререкаться, как начали дразнить друг друга — чуть было до драки не дошло. Пехотинцам пришлось прикладами умерить пыл пленников. Слушая их, Фасолька покраснела и сказала:
— Это что, всегда у вас так? Драчуны молчали.
— Пока всё хорошо — вы друзья, а когда плохо- вы враги? — пристыдила их Фасолька. — Надо держаться заодно, ведь мы в плену.
— Прости меня, — извинился Жёлудь перед Горохом. — Голова моя столько времени была дырявой: может, ветер и выдул мозги. Я больше так не буду.
— И у меня в боку была дырка, и я больше так не буду, — опустил голову Горох.
Пехотинцы заточили Фасольку в глиняную крепость, а обоих друзей погнали к роскошной палатке, сделанной из перевёрнутого цветка жёлтого тюльпана. Возле палатки сидел предводитель пехотинцев. Раненый всадник сказал правду: этот Тур-Боб был в мундире, испещрённом красными точками, на голове у него был шлем из синеватого цветка. За ним повсюду следовали сразу двое слуг, увешанных его крестами и знаками отличия. Только тем он и отличался от предводителя всадников.
— Расстрелять шпионов! — крикнул он. Жёлудь поклонился и сказал:
— Послушай, о повелитель, не поторопился ли ты? Я всемирный корреспондент, доктор и мастер газетных дел, а это мой друг, несравненный поэт Горох. Мы желаем, чтобы твои ордена и кресты не уместились и на третьем слуге…
— Извините, пожалуйста, я не знал, что и вы заморского рода. Прошу вас, входите.
Горошек ущипнул Жёлудя и шепнул:
— Снова влипли. Неужели мне теперь придётся на турецком языке сочинять стихи для этого глупого выскочки? Я сразу признаюсь, что ни бельмеса не смыслю по-турецки.