Ароматы

Кингсли Джоанна

Ви знала, что никогда не простит его. Из-за него она почувствовала себя изгоем, не такой как все, и ненавидела его за то, что он иностранец.

Учительница, строгая маленькая женщина, плоская как линейка, сказала Арману, что его дочь прекрасно учится, но плохо контактирует с другими детьми. Он попросил объяснить, что это значит. Мисс Майелсон попыталась: — Она не живет жизнью класса, у нее не наладились социальные общения со сверстниками.

Отец хмуро молчал, и мисс Майелсон объяснила ему, как не знакомому с профессиональной терминологией иностранцу, простыми словами: — Ваша дочь не сходится с другими детьми. У нее нет друзей.

Он печально опустил голову, зная, что у нее не могло быть друзей

в детстве, потому что она не общалась с другими детьми, и у нее нет опыта общения со сверстниками. К тому же она унаследовала его гордый, замкнутый характер и темперамент артиста. Он видел свою Ви одинокой, гениальной принцессой, стоящей выше других людей и ни в ком не нуждающейся… Но пока она была ребенком с отчаянной жаждой любви и общения. Не умея взывать о них, она была очень одинока, так же как Мартина. Но младшая дочь хищно вцеплялась в тех, кто был ей нужен, в то время как Ви принимала свое одиночество с печальным стоицизмом.

Арман начал продавать красители для волос, лак для ногтей, кремы, обслуживая парфюмерные магазины Бруклина и Квинса. Сначала он работал сразу для трех фирм, потом был принят к Аламоду, несмотря на свой акцент. Его английское произношение в Париже очаровывало покупателей, но в Нью-Йорке 1953 года звучало как сигнал опасности. Маккартизм был в разгаре, и предубеждение против иностранцев было связано с антикоммунистической кампанией. Покупатель, услышав Армана, способен был заявить. «Вы ведь иностранец, не так ли? Я у иностранцев ничего не покупаю. Красные нам в Америке не нужны»

Арман мог бы улыбнуться иронии судьбы, после обвинений в нацизме он стал жертвой антикоммунистических настроений. Но утешения это не давало, так или иначе он снова попал в атмосферу охоты на ведьм, и к нему вернулись прежние страхи. По ночам ему снились кошмарные сны, а днем он впадал в какое-то оцепенение: с трудом говоря, он молча протягивал покупателям флаконы и рекламные листки. Некоторые постоянные покупатели, принимая его состояние за последствия легкого инсульта, отнеслись к нему сочувственно.

Арман был угнетен сложившейся ситуацией и ощущал ее как продолжение нескончаемой цепи ненависти и насилия, начавшейся во время войны: в Германии нацисты убивали евреев, во Франции участники Сопротивления преследовали и убивали коллаборационистов, в Америке маккартисты создали атмосферу преследований и ненависти.

Много недель Арман почти не спал, едва прикасался к еде, не слышал милой болтовни Ви.

Он вновь ожил после окончания судебного процесса между сенатором Маккарти и американской армией, против которой последний выдвинул дикие обвинения. Арман следил за судебным процессом по телевизору в гостиной у миссис Мэрфи, восхищаясь твердой позицией судьи, умом и выдержкой обвинителя со стороны армии Джоэ Велча и поражаясь бешеным, но безрезультатным выпадам сенатора Маккарти и его советника Роя Кона. Исход суда восстановил доверие Армана к американской демократии, и он подписал документы о натурализации. Вскоре они должны были стать полноправными американскими гражданами. Жизнь казалась ему светлее, вновь появилась вера в свои силы, и он предложил свои услуги большой парфюмерной фирме Маргарет Пирсо, собиравшейся расширять свою деятельность. Через полторы недели пришло письмо от вице-президента фирмы по сбыту Сеймура Леви, выражавшего намерение связаться с ним в ближайшее время.

Целый месяц прошел в ожидании. Как-то в мае, возвращаясь с работы, Арман увидел Френсис Мэрфи, выбежавшую ему навстречу и радостно сообщившую, что звонил мистер Леви и назначил встречу в офисе фирмы Маргарет Пирсон на завтра в три часа дня.

— Я сказала, что вы обязательно будете, — я правильно сделала?

Он весело поцеловал ее и сейчас же позвонил Аламоду, сказав, что завтра не сможет

выйти на работу, так как должен вырвать зуб. Купив новую рубашку и надев еще приличный костюм, он утром отправился в Манхэттен на Пятую Авеню, где находился офис Маргарет Пирсон. Он решился войти в здание без двух минут три, поднялся на лифте и вошел в офис шесть минут четвертого. Арману не пришлось ждать в приемной, секретарь тотчас же провел его к мистеру Леви.

— Нувель? — рявкнул Леви, едва он вошел в кабинет. — Ну, выкладывайте, что у вас за душой.

Секретарь неслышно закрыл за собой дверь, Арман опустился в кожаное кресло напротив Леви, глубоко вздохнул и ответил: — Об ароматах я знаю все.

— Ну что ж, для начала неплохо, — одобрительно улыбнулся мистер Леви. Это был совершенно лысый человек среднего роста, лет за сорок. Своим слабостям он явно потворствовал — у него было мясистое румяное лицо человека, любящего вкусно поесть и выпить, но его выражение не было добродушным, и маленькие острые глазки мгновенно и беспощадно сверлили собеседника. Арман сразу почувствовал в нем ум, высокомерие и нетерпеливость.

— Где вы работали?

— Во Франции.

— В Грасе или в Париже?

— В обоих местах.

— На кого?

— На себя. — Этот ответ в их быстрой словесной дуэли вырвался у Армана и вернулся к нему, словно бумеранг, сокрушительно ударивший в грудь — Нет, я хотел сказать, — быстро справился он, — что работал в лабораториях крупных парфюмерных фирм.

— Рекомендации у вас есть?

— Затерялись во время войны. Ну, вы знаете, как это бывало.

— Да, знаю, — нетерпеливо прервал его Леви. Он достал из нагрудного кармана две сигары. — Курите?

— Нет, спасибо.

Леви встал — он оказался ниже ростом, чем думал Арман, — снял целлофановую обертку с сигары, обрезал и бросил в корзину кончик и закурил. Стоя спиной к Арману и глядя в окно на город, сказал:

— Итак, вы знаете запахи. Ароматы фирмы «Пирсон» — классика Америки. Американская женщина покорена нами. «Пылающий лед» — наша вершина, но есть еще «Персик Мельба», «Полночное солнце», «Белая жара». Моя идея — соединение тональностей лака для ногтей и аромата духов. И Я горжусь своим детищем.

Он повернулся к Арману, держа сигару во рту, руки в карманах, и стал мерить шагами комнату.

— Мой стиль работы — наметить путь и не отклоняться с него, иначе затолкают. Мне некогда просиживать задницу. Что вы скажете об этом, Нувель? — он пронзительно взглянул на Армана.

— Надо подумать.

Леви хохотнул и снова сел в свое вращающееся кресло, откинув голову на спинку сиденья.

— Вы удивляетесь, почему я так с вами говорю, не правда ли? Я объясню. Каждый приходит ко мне, приготовив свои блестящие проекты, рассчитывая поразить меня и моментально получить место. Но я не даю ему выложить свой тщательно обдуманный и приукрашенный план, я рассказываю о работе фирмы и о том, что ей требуется. И я наблюдаю, как меня слушают. Так я поступил и с вами, Нувель. Так я могу узнать и понять вас. Потом я думаю и решаю. Конечно, не всех можно раскусить сразу. — Он глубоко затянулся. — С вами я, пожалуй, еще не совсем разобрался, Нувель. Что-то не ухватил. Остаются неясности. Но у нас есть время. — Он уронил пепел с сигары на ковер и рассеянно посмотрел на него. — Мы хотим сделать ставку на что-то новое. Классическая французская парфюмерия загнала нас в тупик. Вернее, она сама зашла в тупик, достигла предела. Таких высот, которые сейчас недостижимы, поэтому надо идти в другом направлении. Вы француз и понимаете, чего достигли Герлэн, Пату, Ленвен. А помните Жолонэя? Это вершина пирамиды, высочайший уровень. Умный как дьявол, он сделал ставку на редкость и изысканность и выиграл — такое было время Его духи словно Кохинор — величайший среди алмазов мира. Кохинор ароматов.