Аркадия
Шрифт:
Все, кроме меня.
Внутри моего сердца разбился Ланцет. Крошечная вещь. Незначительный. Она стояла там, уставившись в то же время, что и в тот же день. На поцелуе, омываемом запахом реки, на двух ладонях, лежащих вокруг моих щек, на визге чаек и взъерошенных ветром волосах. О пыльном времени, которое принадлежало только мне.
Все внутри меня застыло.
Кровь перестала течь.
Душа девитализировалась.
Из глаз исчез любой свет, а от эмоций остались лишь руины, как остатки разрушенного рая. Я чувствовал только гнетущую агонию, распространяющуюся, как хрустальная паутина, чтобы уловить
Существование других казалось мне фильмом, который я был просто далеким зрителем.
Я вернулась к тому, кем была задолго до этого.
Uno Спектр..
"Эй, красавица". Джеймс обнял меня за плечи, а Руби стояла рядом со мной на противоположной стороне. "Сегодня ты была хороша. Сколько чаевых, а?»
«Теперь он даже превосходит тебя» - присоединилась моя подруга, шутя, взяв меня под руку. "Она становится звездным игроком!»
«Правда».
"Зора может даже предпочесть ее своему доверенному бармену"»
"Мы не переусердствуем. Я все равно остаюсь мудрым и сексуальным ветераном дуэта"»
– Мудрый, сейчас...
– буркнула Руби.
– Сексуально, потом...
– с трудом выдохнула я.
– Ну, ну, что за позор".
Я слушал, как Джеймс напомнил нам, как нам повезло, что он был в нашей жизни, когда мы вышли на тротуар, объединившись, как никогда раньше.
Даже через четыре месяца ситуация между этими двумя еще не пришла в тупик: они больше не вступали в войну, с другой стороны, они неловко флиртовали и очень завидовали друг другу. Это невысказанное между ними превратилось в самое продолжительное ухаживание в истории, но было неясно, будут ли они когда-либо делать какие-либо шаги вперед или они поддадутся страху серьезно столкнуться со своими чувствами. Было что-то яркое в их детском способе искать себя, дразнить себя, игнорировать себя перед другими, а затем украдкой смотреть друг на друга, что иногда заставляло меня задыхаться в океане сожалений.
"Вы меня не заслуживаете! Вот правда. Я самый обаятельный и желанный холостяк в Филадельфии...
"А, да? Это будут жалобы, - ответила Руби с ухмылкой, а Джеймс просунул руку ей за талию и притянул к себе. Моя подруга вздрогнула, застигнутая врасплох; она вылупила губы, положила две неуверенные руки ему на грудь, и мы оба подумали, что он собирается поцеловать ее, когда он посмотрел ей в глаза с видом негодяя и тем живым мужским выражением, которое она, по-видимому, сочла неотразимым.
"Жалобы, а?»
Мои потухшие глаза смотрели на то, как они немного подтолкнулись, а затем разразились смехом. Я был на грани того, чтобы снова отстраниться, как вдруг кто-то обнял меня сзади. Две руки крепко держали меня, и я почувствовал, что
знакомый запах нежно согревал смерть, которая была у меня внутри.
"Привет, моя маленькая".
Взгляд смягчился, и я обернулась. Стоя у меня за спиной, в льняных брюках с высокой талией и белой блузке, мама ласково улыбнулась мне.
Руки у него были в карманах, а глаза того, кто сейчас смотрел прямо в лицо, отражали глубокую, яркую перемену.
"Привет, Лорен. Ты хорошо выглядишь». Джеймс поднял плечи, и Руби улыбнулась ей, всегда очень пораженная тем, насколько молодой была моя мама. "Как мы идем?»
"Мама... я уже говорил тебе, тебе не нужно забирать меня каждую ночь. Уже очень поздно"»
"И позволить тебе вернуться одна? Даже не говори это в шутку. Ты все еще мой ребенок"» Он посмотрел на меня с нежной твердостью, настолько, что этот взгляд имел эффект успокаивающей ласки.
С тех пор, как у нее была возможность завершить программу реабилитации, после девяностидневного плана пост-отставки и социального восстановления, она изменилась.
Она подписалась на несколько групп поддержки и продолжала сражаться каждый день в битве, в которой она, наконец, больше не чувствовала себя одинокой, а понимала и поддерживала опыт, похожий на ее собственный. Он снова начал вовлекаться в других людей вне меня, больше не изолировать себя, не осуждать повторяющиеся и частые моменты слабости, а скорее признавать их и останавливать на время.
Он сказал мне, что понял, что каждый наркоман имеет перед собой точку невозврата, необратимый момент, который разрушает его существование и разрушает его непоправимо. И
его, он догнал его этой иглой под виадуком станции. К счастью, он не прошел мимо этого.
Прикосновение к передозировке вызвало эмоциональный шок и осознание того, что врачи назвали "прозрением выздоровления". Самодисциплина, чувство неудачи, стыд и отчаяние взорвались так глубоко, что он впервые осознал, насколько она близка к смерти. Она наконец призналась, что чувствовала себя преданной своим телом, своим разумом, рабом адского цикла, из которого у нее не было возможности выбраться. Желая остановиться, но не имея надежды действительно сделать это, потому что после трех рецидивов перспектива выхода из него казалась недостижимым горизонтом.
Но этот момент разрыва был для нее как пробуждение от необратимой комы.
Утомительный, дерзкий, немыслимый и экстремальный. Но живой.
Не любовь спасла ее.
Это была боль. Это были мужество, решимость и сила воли, а также безумный страх потерять меня, потерять себя и оставить меня одну в мире без нее.
Иногда это даже не казалось правдой.
Иногда я думал о жизни, в которой ее врачи не пытались удержать ее, и ее отправили прочь.
Иногда эта жизнь казалась мне настолько возможной, что она была реальной.
"Я принес тебе свитер, чтобы ты не простудился". Она достала его из сумки и надела на шею. "Здесь есть место, где подают самые вкусные чизстейки Филадельфии во всем Старом городе. Мы можем отвезти их домой и поужинать на диване, как вам нравится». Он положил руку мне на щеку. "Как насчет этого? Хочешь?»
Он боялся, что я не буду есть, но в этот момент я просто кивнул.
Я чувствовал, как бьется сердце, только когда она была со мной.
Руби и Джеймс поприветствовали нас, и мы пошли вместе. Когда мы проезжали за бутербродами, а затем ехали домой на машине, я понял, что вижу, как она возвращается за рулем