Аркадия
Шрифт:
– Но ты не понимаешь, милаш! Это сюрприз!
Я понимала, что он врет. Он знал, что я не люблю клубы. Я закричала ему:
– Почему вы никогда не думаете обо мне?! Почему один день в году нельзя подумать обо мне!
Я вела себя как истеричка, люди на нас смотрели, а больше всего на свете я ненавидела, когда на меня смотрят. Слезы потекли еще сильнее, а папа открывал и закрывал рот, его сгорающий в фенилэтиламиновом костре мозг пытался выдать хоть что-то, а я еще, как в плохих мелодрамах, топнула ногой. В этот момент подошла наша очередь. Папа обворожительнейшим образом, как у него получалось в любой ситуации, улыбнулся вышибалам, сказал:
– Эта дама со мной, - и приобнял меня за плечо.
Один из вышибал, высокий, бритоголовый, совершенно стереотипный парень с татуировкой на бицепсе сказал:
– Да мне сегодня плевать.
– Спасибо, братишка!
Папа взял браслеты для меня и для себя, и мы протолкнулись в пахнущее потом, гремящее от музыки и движений сотен тел, место. Вокруг танцевали с кошачьей грацией и дикой развязностью девушки в костюмах, которые могли бы испугать разве что общество защиты морали и нравственности. Ангелы, чей наряд состоял фактически только из крылышек, вампирши с декольте глубже, чем смертельный укус, ведьмы в обтягивающих задницы леггинсах. И они все мне нравились, хотя я не решилась бы одеться подобным образом. Я бы вообще не решилась одеть костюм на Хеллоуин, это же глупо, и мне давно не двенадцать, и еще мы даже не в Америке. Я так и ожидала, что кто-нибудь спросит, что на мне за костюм. Грязная принцесса? Заморашка? Облитая из лужи неудачница? Все сразу. И еще немного больше. Я проталкивалась сквозь толпу вслед за папой, но когда он захотел взять меня за руку, отшатнулась так, что едва не снесла какую-то пару несущую выпивку к столику. Рыжая девушка заорала на датском:
– Смотри куда идешь, курица!
Она и темноволосый юноша ее сопровождавший никого не изображали, и явно насмехались над происходящим. Я пробормотала:
– Прошу прощения!
Темноволосый парень сказал:
– Извинения приняты.
Он походя пожал мне руку и подался ближе, прошептав мне на ухо:
– Прости мою сестру, она не такая очаровательная как я.
Щеки мне залила краска, я хотела бы сделать вид, что не понимаю датский, однако датский мог не понять только умственно отсталый носитель шведского языка. Может быть, стоило сказать что-то по-польски, чтобы он подумал, что я иностранка.
В этот момент папа дернул меня за руку.
– Стоит на секунду отвлечься, и тебя уже хотят выкрасть злодеи!
– Я думала, это мне стоит так тебе сказать.
– Это было всего один раз, Костуся, и я сильно им задолжал.
Папа был очаровательным в своей безответственности, я понятия не имела сколько смогу на него злится. Я не могла с него много спрашивать, он просто был таким всю мою жизнь, и у него не было причин меняться.
– Ты что опять плачешь?
– Нет!
В этот момент папу дернули в угол, и я подумала, что это опять какие-нибудь бандиты. Папа рассказывал, что Драго Яснич чуть не отрезал ему палец, хотя они были знакомы раньше. Я не знала, кто такой Драго Яснич, но наслушалась о том, как он вырезает органы родственников должников и развешивает их по комнате должника. Столько органов, сколько дней есть, чтобы отдать деньги. Мне было семь лет, и эту сказку я слушала на ночь. Сейчас, к счастью, это был не загадочный Драго Яснич, а мама. Мама зашипела:
– Какого хера ты меня оставил, придурок гребаный?
– Я потерялся, моя милая!
– Какого хера вы меня оставили?!
– рявкнула я, тут же устыдившись. Мама попыталась сфокусировать на мне взгляд, потом сказала:
– Аурелиуш, я вижу Костусю. Как-то накрывает.
– Она настоящая.
Папа помолчал, а потом добавил:
– Наверное. Скорее всего - настоящая.
– Но ты точно не знаешь, да?
– Вообще-то я здесь стою!
Мама посмотрела на меня, ее прозрачный и пристальный взгляд в нервных вспышках цветомузыки казался жутковатым.
– Костуся, ты ведь понимаешь, что тебя не может здесь быть. Ты же не любишь клубы!
– Детка, мы ведь написали ей записку, чтобы приехала за ключами.
– Я написала, ты бы с этим не справился.
Они совершенно одинаково засмеялись, а потом вдруг мама сказала очень серьезно:
– Прости нас, детка. И с днем рожденья.
Она протянула мне свою сумку.
– Мне нужны только ключи, - холодно сказала я, но мама отмахнулась.
– Сама найди, мне лень.
Папа спросил:
– Там точно больше нет наркотиков?
Мама покачала головой, но я не была уверена в ее ответе. Они переглянулись и засмеялись. Зрачки у обоих были лихорадочно большие, и я понимала, что бесполезно разговаривать с ними о чем либо, бесполезно обижаться, бесполезно пытаться доказать им, что мне плохо. Они поймут, но потом. А сейчас я должна была уйти, чтобы сохранить сухой остаток моего спокойствия. Я развернулась и направилась к выходу. Рыжая девушка и темноволосый парень проводили меня взглядами, она что-то ему сказала, а потом подмигнула мне. Мне стало неприятно, будто меня еще раз окатили водой из лужи. Уже у выхода, где влажно вился дым, исходящий из многочисленных сигарет уставших танцевать людей, я услышала голос папы.
– Подожди, Костуся! Мы кое-что вспомнили!
Я обернулась к ним. Они стояли у выхода, вспышки и басы клуба били им в спины. У них был бледный, беззащитный вид. Мне стало их жалко, захотелось обнять, но я неуклюже переминалась с ноги на ногу. Что могло быть более неловким? Мои родители под экстази, бедные бездельники, развлекались в одном из самых престижных ночных клубов Стокгольма в мой день рожденья. Противный писклявый внутренний голосок умолял меня бросить папе в лицо сумку и слова о том, что если бы не моя повышенная стипендия, они бы умерли с голоду. Я покраснела от злости, холод прижимался к моим горячим щекам.
– Что?
– наконец спросила я. Они переглянулись. Мама открыла было рот, но папа ее опередил.
– Тебе нельзя больше выходить из дома.
– Что?!
– И вообще лучше возьми такси! У тебя есть деньги на такси? Возьми у мамы в сумке!
Я резко развернулась и пошла вперед. Мои каблуки яростно стучали, вторя биению моего собственного разозленного сердца. Я вышла к одной из мощеных дорожек парка, очищенной от подгнивающих листьев и отполированной дробью дождя. Только когда музыка за моей спиной стихла, я услышала торопливые шаги родителей. Они все еще следовали за мной. Я закрыла глаза, и все померкло на пару секунд, принесло мне облегчение. Я подумала: вот бы оказаться отсюда далеко-далеко, в месте прохладном и просторном, отделенном от мира ледяной стеной. Чтобы никто не мог говорить со мной, никто не мог подойти ко мне, никто не мог ко мне прикоснуться. Я хотела быть одна. Но как только я оставалась одна, тут же начинала страдать от одиночества. Я сама себя раздражала, я была переполнена плаксивой жалостью к себе, и сама себе была противна. Наконец, я развернулась к родителям.
– Что вам от меня надо?!
– Мы должны тебе кое-что рассказать, - пробормотала мама. Папа развел руками, мол поделать ничего нельзя. Я не была настроена слушать. Я посмотрела вверх, будто молила Бога о чем-то. Ветви деревьев сплетались надо мной в причудливых объятиях. Деревья были похожи на стареющих дам, смывших с себя вечерний макияж, распустивших сложные прически и снявших дорогие платья. Теперь они были сухие, костистые и не вполне красивые, и все же взгляд останавливался на них. Я подумала, что написали бы в моем некрологе, если бы я бросилась с моста. "Констанция Вишневская, девушка-гений из дисфункциональной семьи покинула нас слишком рано." Папа сказал: