Аркадиана
Шрифт:
– - Спасибо, - говорю я.
– Пожалуй, сейчас я бы предпочла кофту. Ветер.
– - Не предусмотрел, к сожалению, - говорит он.
– Не успел. Разве что это...
Он расстегивает рубашку, стаскивает и набрасывает мне на плечи. Я закутываюсь, насколько возможно в легкий трикотаж завернуться. Он стоит рядом, голый по пояс. Сквозь одеколоновый дух от него еще пахнет самолетом, нагретым металлом и дорожной пылью. Я молчу. Явление. Бог из машины. В этой выходке есть что-то глубоко неправильное, но сейчас меня включили в игру помимо воли, и мне ничего не остается, как следовать заданному не мной сценарию.
Я вытаскиваю из нагрудного кармана сложенные
– - Лучше убери в чемодан, - говорю я.
– А то будешь как кобра, с белыми кругами.
– - Хорошо - соглашается он.
– Ты мне поможешь?
– - Что?
– не понимаю я.
– - Убрать их в чемодан.
Я рассматриваю очки. Стильно... просто и дорого.
– - Ты меня совсем не знаешь, - говорю я.
– Как ты мне доверяешь такое дело?
– - Да, - говорит он.
– Правда. Но я рискну. Пойдем?
– - Пойдем, - соглашаюсь я.
Мы вместе выходим с пляжа. Точнее, он идет, а я послушно, закутанная в рубашку, плетусь следом. У бара, спотыкаясь о покинутый стул, я тоскливо оглядываюсь, услышав на чьем-то мобильнике пронзительно запищавший Гимн Советского Союза. Пожалуй, я бы предварительно крепко напилась. Без бутылки происходящего не осмыслить... Хоть бы Андрей с Гариком по дороге не попались... С другой стороны, взрослые ж люди, хватит ума не устраивать сцен - может, муж ко мне приехал...
В холле он шарит глазами - плохо запомнил, куда идти, а я, пользуясь секундной паузой, достаю телефон и с силой давлю на кнопку.
– - Что ты делаешь?
– спрашивает Антон.
– - Выключаю, - говорю я.
– Зачем он мне теперь?
Он чуть мешкает, а потом берет меня за руку и ведет по коридору первого этажа.
Кажется, я спала. Просыпаюсь я от близкого, в коридоре, истошного детского крика вперемешку с ревом.
– - Nein!
– вопит ребенок басом, как паровозная сирена.
– Ne-e-ein!
Кого-то укладывать ведут. Наш Лютик тоже раньше так орал.
В ответ слышен строгий и сердитый немецкий голос. ...У вас продается славянский шкаф?... Шлоссер, вы проиграли... Я выбираюсь из размытых сонных лабиринтов. Что-то рядом хрюкает. Это откуда?... Ах да. Это Антон. Господи, откуда он взялся на мою голову... Что за цирковые трюки... Что мне теперь с ним делать?
Я сажусь в постели и смотрю на бледный в отраженном уличном свете потолок. Что мы имеем в сухом остатке? Рядом уютно похрюкивает чужой мужчина, решивший устроить легкое приключение - не пропадать же выходным. С морем, солнцем, литрами пива и мной - как банкой кильки к рыбному заказу из детских времен. Как ни суди, а чужой муж - всегда вещь, взятая напрокат. Сладко спит... устал с дороги. У него в мозгу замкнута дешевая схема, подсмотренная в фильме про лирические похождения терминатора. А мне что прикажете делать? Лежать и прислушиваться к его дорогому дыханию? Не хочу я лежать. Мне такая музыка скучновата... Я начинаю понимать Веру, требующую к основному Мустафе еще закуску. Меня тянет на все стороны света одновременно. Я осторожно вылезаю из-под одеяла, одеваюсь, открываю окно и вылезаю прямо в клумбу. Двери в отеле хлопают так, что если хочешь тишины, держись от них подальше... Хорошо я, наверное, выгляжу со стороны. Интенсивная личная жизнь омолаживает - но на поведенческом уровне. Ума не прибавляет, к сожалению... К старости мне светит превратиться в ту шаловливую бабушку в телевизоре - в мини-юбочке, озабоченную, к лицу ли очередная цацка... Больше всего я боюсь, чтобы какой-нибудь бюргер не схватил меня за шкирку, как злостного
Жизнь кипит. Такое впечатление, что ночью бодрствует больше народу, чем днем. Ходят дамы, разодетые, как в санатории Минобороны. Бегают дети. Кто не может бегать - ковыляют. Однако не спят. Гремит дискотека где-то в подвале. Я захожу в парадное - как все нормальные люди - беру ключ от номера, где на моей оскверненной постели дрыхнет Леша, проникаю внутрь и расталкиваю этого здорового кабана. Леша от толчков тихонько стонет и потом испуганно приподнимает всколоченную голову.
– - А?..
– - Тссс, - шепчу я.
– Одевайся.
Леша послушно одевается. Не иначе, в армии служил. Быстро, четко, и ни одного вопроса. Не успевает он застегнуть свои бриджи, как волочу его в коридор.
– - Что такое...
– бормочет Леша, щурясь на яркий свет.
– Ну что случилось?..
– - Сейчас увидишь, что случилось, - я, искательно оглядываясь, влеку его по коридору. Где бы найти такое место, чтобы прижать этого заменителя женской аэробики к стенке...
За коридором следует лифт, потом двор отеля... наконец, я запихиваю его в пляжный туалет. Глаза у Леши лезут на лоб.
– - Да подожди ты, сумасшедшая!
– отбивает он.
– Да не сюда!... Подожди...
Окончательно проснувшись, он сам толкает меня в какую-то конуру, набитую пляжными полотенцами.
Мы сидим вместе с Лешей на пирсе. Глубокая ночь, народу нет, никто не купается, и за спинами у опустевшего бара слоняются только сомнамбулы в глубоком градусе. Я беру из горсти мелкие камушки и по одному швыряю их в море. Жаль, я не захватила семечек. Зря мне их везли?
– - Не знаю, - говорит Леша. Он словно избегает ко мне прикасаться.
– Не понимаю я вас...
– - Почему ты должен понимать, - говорю я.
– Ты не профессиональный пониматель.
Мне хочется добавить, что у него совсем иная профессия, но я помалкиваю. Не мне судить, кто чем по жизни занят.
– - Что же делать, - говорю я.
– С этим веком наш роман бессердечен и нечист. И с этим веком тоже...Думаю, я - не самое страшное, что ты видел.
– - Глаза не зашьешь...
– выдыхает Леша задумчиво.
– Шоры не наденешь... Не самое...
Он замолкает. Я тоже молчу. Мне лень говорить.
– - Только за наших девчонок обидно, - говорит он.
– Ведут себя, словно с цепи сорвались. Что о наших женщинах турки думают, так это вообще...
– - Тебя интересует их мнение?
– удивляюсь я.
– - А тебя?
– говорит он.
– Просто интересно, неужели тебе абсолютно плевать, что о тебе думают?
– - У всех этих женщин, Лешенька, - говорю я и бросаю камешек в воду.
– Одна и та же история. Им некого уважать, и не о ком заботиться. И какие, собственно, люди запрещают нам ковырять в носу? Мнение продавцов цыганского золота меня не трогает. Пусть разберутся с собственными репутацией и совестью... К белым европейским братьям тоже относится... И что ты советуешь делать? Гормоны не обманешь, - я развожу руками, словно эти гормоны я ношу в кулаке.
– Если они вырабатываются, то с ними как-то надо... Да вообще, почему я не могу располагать, как хочу, руками, ногами, всеми прочими частями тела... Допускаю, что подрывает устои общества, так от них уж давно ничего не осталось... Влюбляться, что ли? Допустим, влюбилась бы я в тебя... Ты не находишь, что это была бы катастрофа?