Аргонавты
Шрифт:
А вам и в самом деле это,- старик повторил жест Рыжего,- так уж нужно?
Необходимо!
– заверил Рыжий.
А Черноволосый недвусмысленно понюхал собственный кулак:
И это еще просто сказано: необходимо! За это я готов поставить на кон собственную жизнь да и твою, старик, в придачу.
Старик, понурившись, более не проронил ни слова, лишь скорбно покачал головой и удалился. Вслед печальной вереницей потянулись его соплеменники.
Да что ж это такое?
– возмутился Рыжий.- И эти уходят, бросая нас, замерзших и голодных, как ненужную собаку?!
Ив
Эй, придурки! Вы куда?!
– безуспешно крикнул Рыжий вслед уже скрывшимся в сени деревьев чернокожим.
А вот сейчас и узнаем, где их осиное гнездо!
– угрожающе процедил Черноволосый, подбирая увесистый обломок золота. И скомандовал приятелям: - Вооружайтесь!
Что,- в благоговейном ужасе поразился Рыжий,- мы будем швырять в них золото?!
Потом подберем!
– рявкнул Черноволосый, удаляясь большими скачками в сторону уходящих туземцев.
Его сотоварищи, переглянувшись, как зайцы, метнулись следом. Что ни говори, а рядом с решительным и здоровым Черноволосым, хоть и опаснее, но не так страшно!
Нагнали мореходы туземцев на круглой, словно арена, поляне. Искусно кое-где вырубленные, кое-где посаженные человеческой рукой деревца и пышно зеленые кустарники с яркими белыми цветами роскошной изгородью окаймляли поляну, усеянную сидящими на корточках телами мужчин, женщин и детей.
В центре, простирая руки к небу, восседал, как и прочие, давешний старик. Его глаза были полузакрыты, а губы непрерывно шевелились.
Что это они, никак возносят молитвы?
– прошептал Светловолосый, вытягивая шею из-за плеча Черноволосого.
Рыжий недвусмысленно покрутил пальцем у виска:
Да ты что?! Разве боги услышат молитву чернокожих? Это они своим демонам, видно, кляузничают!
А туземцы, не поднимая голов, по-прежнему сидели, понуро глядя на бормочущего старика.
Откуда было знать мореходам, что они присутствуют при древнем обряде, корни которого уходили в те далекие времена, когда жизнь на острове не была столь беспечальна и легка.
Жили на острове всего несколько поселенцев, волей ли рока или несчастливыми обстоятельствами выброшенные на пустынный и бесприютный берег. Лишь одно деревце росло на желтом песке. Так получилось, что среди спасшихся четверо было мужчин и лишь одна женщина. Итого, пятеро. Пять круглых и сочных плодов вырастало на чудесном дереве, на котором не было ни одного зеленого листочка - лишь сухие ветки да пять глянцевых нежно коричневых плодов. Тем и жили несчастные. Не умели они ни ловить рыбу, ни разводить растения семенами, которые время от времени на остров приносило ветром, и в которых женщина узнавала то зернышко риса, то то, из чего варят гречневую кашу. Обитатели голого острова довольствовались тем малым, что посылали им каждое утро боги.
Каждое утро то один, то другой, по очереди, мужчины взбирались по гладкому стволу дерева и срывали вызревавшие за ночь плоды. И всегда их было пять. Скудная то была трапеза, но мякоть и сок плодов все же как-никак поддерживали силы горемык. Женщина же, правда, слабела больше
Мужчины, глядя на иссохшее тело их спутницы, ворчали недовольно:
– Она лежит целыми днями, не пошевелится! А, глядите, какой тощей и желтой она стала! Видно, не впрок ей пища - лучше бы я съел ее порцию!
– так судачил каждый.
Слыша эти разговоры, а на пустынном острове голоса разносятся далеко, тем более ее товарищи недовольства скрывать не стремились, женщина лишь плотнее стискивала зубы, а прозрачная слеза безвольно катилась по ее худому и некрасивому лицу.
Ей и в самом деле приходилось труднее остальных. Никто ведь не знал, что под сердцем женщины зреет плод - и, значит, ему достаются все питательные соки, предназначенные поддерживать силы матери.
Лишь надежда увидеть своего первенца удерживала женщину от отчаянного поступка. Каково жить, чувствуя всеобщую неприязнь и отчуждение?
А мужчины, вившиеся вокруг нее, пока женщина была полна прелести и здоровья, теперь и вовсе перестали обращать на нее внимание. Так и лежала она на редкой, пожухлой и чахлой траве, не в состоянии тронуться с места от бессилия и обид. И настал день, когда женщина не смогла заставить свое отяжелевшее тело повиноваться. Как не пыталась она хоть на четвереньках, хоть ползком добраться до чудо-дерева, руки и ноги немели и дрожали от непосильного напряжения.
О,- прошептала женщина,- мои товарищи по несчастью! Разве вы не видите, как мне тяжело? Неужели среди вас не найдется никого, кто бы принес мне спелый плод, чтобы я могла освежить иссохшие губы, а силы ко мне вернулись?
Но мужчины, торопящиеся к дереву за очередной подачкой, лишь отворачивались от ее тонких и полупрозрачных пальцев, бессильно хватающих воздух.
Разве мы не в таком же положении,- возражали на ее мольбы мужчины.- Мы ведь терпим точно так, как она! Почему же мы должны для нее стараться?
И они, все четверо, прошли мимо обессилевшей женщины.
Но они поступили честно: хотя как раз была очередь женщины лезть на дерево, мужчины справились сами. Один подставил другому плечи, и тот дотянулся до созревших плодов. Их, как обычно, было пять. Но, хотя женщина и не пришла за своей ежедневной порцией, мужчины не тронули ей предназначенное. Аккуратно положили плод под деревом и даже прикрыли пучком травы, чтобы плод не увял, когда солнце поднимется высоко.
Женщина видела свой завтрак. Спазмы голода и жажды стискивали желудок. Но она лишь смогла прикрыть глаза веками, чтобы не видеть. Так она и лежала, пока полдень не укоротил тени. Тут мужчины забеспокоились.
Один из них уже несколько раз бросал беспокойные взгляды в сторону неподвижно замершей их товарки.
Пойти поглядеть?
– спросил у остальных.
Те в ответ пожали плечами:
Видно, сыта и спит, раз не пришла! Тут-то всего несколько шагов!
Но когда в воздухе резко запахло йодом, и небо завечерело, а женщина по-прежнему не меняла положения, тут уж все, спотыкаясь и едва не наступая друг другу на пятки, заспешили узнать, в чем причина столь крепкого сна.