Арарат
Шрифт:
— Пишу о том, что враг будет побежден! — не поднимая головы и продолжая писать, ответил Вртанес.
Уверенный голос сына поразил ее. Она повернулась к Ара, который задумчиво перебирал книги Цовинар. Смотрела на него Шогакат-майрик, и старая, тайная забота вновь сжимала ей сердце. Она словно только сейчас вспомнила, что ее всегда точила мысль о том недостатке Ара, который мог иметь роковое значение в его жизни. Прошло несколько минут, и Вртанес кончил писать. Перед ним была даже не полностью написанная страничка. Он перечел ее и, вложив в конверт, обратился к брату:
— Ара, отнеси, пожалуйста, этот конверт в редакцию «Советакан Айастана» [7] :
Ара взял конверт и тотчас вышел.
Вртанес сел рядом с матерью и с минуту молча смотрел на ее морщинистое лицо. Он смотрел на лицо матери, думая о том, что и здесь, дома, и там, на просторах необъятной родины, идет война, война во имя счастья и покоя матерей, война с паникой и растерянностью, война, богатая подвигами самоотверженности и твердости духа. Вот эти сморщенные, узловатые руки, — с какой любовью они работали для своих детей, ласкали их, и сколько сыновей будут с надеждой и верой ждать того заветного дня, когда материнские руки вновь обнимут их! И Вртанес почувствовал, что в эту минуту ему страстно хочется лишь одного: чтобы его мать нашла в себе достаточно силы и мужественно приняла участие в этой страшной для матерей войне.
7
Газета «Советская Армения».
Цовинар подошла, села, тесно прижавшись к отцу, и вполголоса пожаловалась, что Давидик подрался во дворе с мальчишками и не хочет идти домой, боясь гнева отца. Погруженный в свои мысли, Вртанес рассеянно слушал дочь. Цовинар внимательно посмотрела на бабушку, перевела взгляд на отца и серьезно спросила:
— Папа, я и Давидик — мамины дети, а ты — бабушкин ребенок, правда?
Вртанес стряхнул с себя задумчивость и улыбнулся:
— Совершенно правильно: я — бабушкин ребенок, а она — моя мама… — И Вртанес, прижимая голову дочки к груди, с любовью взглянул на мать.
Какое счастье, что есть на свете человек, который может назвать его своим ребенком! И как трогательно, что это слово — «ребенок» — все еще звучит в устах Шогакат-майрик, хотя последнему ее «ребенку» уже идет двадцать первый год!
Но Цовинар не терпелось; пересев к бабушке, она потянула ее за рукав и спросила:
— Бабушка, папа когда-то был таким же маленьким, как мы, правда? И когда он шалил, ты его шлепала, да?
— Э-э, Цовик, только тебя не хватало… — жалобно сказала Шогакат-майрик. — Ты бы лучше пошла за Давидиком и привела его домой.
Она повернулась к Вртанесу и с тревогой в голосе сказала:
— И письма-то мы от Асканаза не успели получить. Хотя бы узнать, где он, что с ним…
— Рано еще, мама, придет письмо.
— Получим, правда? — словно говоря сама с собой, произнесла Шогакат-майрик.
В эту минуту в комнату вошел Ара и сообщил, что он отдал пакет, но Вртанеса вызывают в редакцию: вместе с бригадой писателей он должен сегодня выступить в военном комиссариате перед призывниками. Седа, хлопотавшая на кухне с обедом, положила на тарелку несколько кусочков мяса. Вртанес наспех проглотил их и вышел из дому.
Потянулись дни. Жизнь постепенно входила в новое русло. На заводах и в учреждениях, в клубах и на призывных пунктах, на собраниях выступали рабочие и представители интеллигенции, матери и жены, студенты и служащие — говорили слова,
Объединенные в одну бригаду партийный работник и представитель армии, писатель и артист, профессор и врач воодушевляли отправляющихся на фронт. Пламенная речь сменялась лирическим стихотворением, после вдохновенного материнского увещевания люди слушали задушевную песню.
Вртанесу часто приходилось выступать в одной бригаде с сыном пожилой соседки Шогакат-майрик — Мхитаром Берберяном, с которым он сблизился за последние годы. Мхитар, смуглый молодой человек с правильными чертами лица, работал в Центральном Комитете партии. Мхитар отказался от брони, освобождавшей его от призыва в армию. Двадцать пятого июня его вместе с Вртанесом вызвали в военный комиссариат, чтобы отправить на курсы командиров, но потом командование отменило это распоряжение, находя, что они окажутся более полезными как работники редакций фронтовых газет.
Мхитар еще учился в десятилетке, когда отец его тяжело заболел. Шестнадцатилетнему подростку пришлось пойти работать на машиностроительный завод, чтобы содержать родителей. По вечерам Мхитар ходил в вечернюю школу и успешно окончил ее. Оправившись после длительной болезни, отец его снова вернулся на завод. Рано познавший трудовую жизнь, Мхитар был гораздо опытнее и выглядел серьезнее многих своих сверстников. Мать его, преждевременно состарившаяся женщина, дрожала над сыном и со слезами на глазах делилась с Шогакат-майрик своими опасениями за судьбу Мхитара.
После отъезда Асканаза Ашхен несколько дней находилась в подавленном состоянии. Она чувствовала потребность в советнике и друге и понимала, что Асканаз является именно тем человеком, который лучше всех ее поймет. В то же время ей приходило в голову, что, когда Асканаз вернется, она не сможет уже по-прежнему поддерживать с ним дружеские отношения. Склонные к злословию люди могут превратно истолковать эту дружбу, а Ашхен была слишком щепетильна и горда для того, чтоб дать малейший повод к подозрениям. Ее обрадовал приход Маргарит. Та ей подробно рассказала о своем объяснении с Ара.
Хотя неприятности в семейной жизни Ашхен стали обычным явлением, но с некоторых пор она решила не принимать близко к сердцу свои ссоры с Тартаренцем и настойчиво продолжала готовиться к поступлению в университет. Но все самым странным образом изменилось, как только началась война. Тартаренц сразу стал необычайно внимателен к жене и ребенку и ничего не предпринимал без советов Ашхен. Так вел он себя дома. Но как ведет себя Тартаренц вне дома, Ашхен не представляла. Лишь одно ей было непонятно — Тартаренц совершенно перестал говорить о литературе. Трудно было объяснить это тем, что Тартаренц разуверился в своем литературном таланте, что у него открылись глаза и оказалось достаточно воли и готовности посвятить себя другой деятельности. От внимания Ашхен не укрылось то, что Тартаренц очень сблизился с Заргаровым: в течение недели, прошедшей со дня объявления войны, Заргаров был два раза приглашен к ним на обед, и Тартаренц проявил по отношению к гостю совершенно не свойственную ему щедрость. Правда, для того чтоб гостеприимство не обошлось слишком дорого, Тартаренц разбавил бутылку коньяка таким же количеством воды, тщательно закрыл горлышки обеих бутылок пробками и торжественно открывал в присутствии гостя бутылки, словно коньяк был только что куплен.