Арарат
Шрифт:
Какие-то здания неподалеку от пристани, горели, охваченные пламенем…
Они спустились с холма и побежали к дому. На балконе стоял Денисов; услышав взрывы, он оделся и вышел во двор. Заметив Оксану и Асканаза, он махнул им рукой и, словно говоря сам с собой, негромко сказал:
— Это уже похоже на войну…
Вновь послышались взрывы и далекий гул. На этот раз ясно слышался рокот бомбардировщиков.
Вставало кровавое утро двадцать второго июня.
Глава
ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
Весть о начале войны дошла до Еревана в час дня, когда Молотов сообщил по радио, что гитлеровские армии вероломно ворвались в советские пределы вдоль всего западного фронта.
Был жаркий июньский день. Поднявшийся ветер засыпал пылью лица прохожих. Перед громкоговорителями на улицах и площадях толпился народ. Радиорупора то по-русски, то по-армянски повторяли выступление Молотова. Военнообязанные и добровольцы спешили в военкоматы.
Многие ереванцы еще с утра выехали за город, чтобы провести воскресный день в садах или на берегах Занги. Одни разводили костры для шашлыков, другие, уже закончив приготовления к завтраку, расселись вокруг скатертей, разложенных прямо на траве, когда до них дошла весть о войне. Не прошло и часа, как большинство из них вернулось в город. К двум часам дня в городе нельзя было найти человека, который не слышал бы о нагрянувшем бедствии.
Теперь другими казались не только душевное состояние людей, но и весь их облик. Люди стали молчаливы, сосредоточенны, многое из того, что до этого казалось важным и неотложным, сейчас потеряло всякое значение. Всех занимал один вопрос — какой размах примет война, что готовит завтрашний день.
Семья Шогакат-майрик и в это воскресенье по традиции должна была собраться, чтобы отобедать вместе. Думали собраться у самой Шогакат-майрик, но ей после отъезда Асканаза не хотелось возиться с воскресными обедами. Она охотно приняла приглашение. Седы.
К двенадцати часам Цовинар побежала за бабушкой и дядей. Ара удалось уговорить племянницу посидеть хоть полчаса рядом с Шогакат-майрик. Стоя перед полотном с кистью в руках, Ара трудился над своей картиной. Цовинар потихоньку гримасничала. Но это не мешало Ара; характер Цовинар проявлялся яснее. Шогакат-майрик, глядя на сосредоточенное лицо сына, думала о том, что сегодня же поговорит с Вртанесом об Ара, скажет ему и невестке, что Ара и Маргарит любят друг друга, и попросит старшего сына помочь устроить их судьбу.
Ара выключил радио, чтоб шум не мешал ему сосредоточиться. С небольшими передышками он продолжал настойчиво работать. Сегодня кисть повиновалась ему лучше, чем всегда, каждый штрих словно дополнял чем-то новым набросок на холсте. С нетерпением молодого художника он представлял себе тот момент, когда покажет своему учителю готовую картину.
Внезапно дверь распахнулась и в комнату без стука вошла пожилая соседка; на ее побледневшем лице еще сильнее выделялся крупный
— Да ты что, разве не слышала, Шогакат-майрик?! Война началась!..
Шогакат вскочила с места, Ара застыл с поднятой в воздухе кистью, лукавое личико Цовинар приняло серьезное выражение.
— Какая война, где? — с ужасом переспросила Шогакат.
— Фашисты на нас напали!..
— Ой!.. — Колени у Шогакат подкосились, она упала на стул и ударила себя по коленям. — А мой Асканаз в самом пекле, значит, окажется…
— Э-э, все мы в пекле окажемся… — простонала соседка.
— А что говорит Мхитар? Он же у больших людей бывает, вероятно, ему многое известно… — Шогакат-майрик говорила о единственном сыне соседки.
— С утра вышел из дому, до сих пор не возвращался. Когда еще вернется — не знаю! Ах, как будто предчувствовало его сердце, не раз он говорил мне: «Смотри, не грусти, если случится мне на войну пойти!»… А как не грустить — ведь единственный он у меня!.. Ох, не выдержит его отец такого горя, не выдержит!
Пока Шогакат переговаривалась с соседкой, Ара спешно прибрал палитру, кисти, краски; он кинул тоскливый взгляд на незаконченное полотно: в эту минуту ему показалось, что не скоро ему можно будет вновь подойти к мольберту и взять кисть в руки.
Цовинар невольным движением схватила Ара за руку и молча заглянула ему в глаза.
Вместе с сыном и внучкой Шогакат-майрик поспешила к Вртанесу. Она уже не думала о семейном обеде, ей хотелось поскорее увидеть старшего сына.
Они проходили по улицам города, и Шогакат-майрик задавала вопросы всем встречным, чувствуя потребность говорить с людьми, слышать их голос:
— Правда это, да?
— Да, правда, майрик.
Никто не переспрашивал, о чем хотела узнать эта встревоженная женщина, — все и так понимали ее.
Когда они добрались до квартиры Вртанеса, открывшая им двери Седа молча обняла и крепко поцеловала Ара. Шогакат-майрик невольно прослезилась. Вртанес стоял спиной к ним и говорил с кем-то по телефону.
Шогакат-майрик напрягла слух, чтобы понять из отрывочных слов сына, о чем идет речь. Ей показалось, что он говорит о вещах, не имеющих никакого отношения к войне. Вртанес кончил говорить по телефону, обернулся к матери и брату. Он был задумчив, но спокоен. Он поцеловал мать, обнял Ара за плечи, затем сел за свой письменный стол, взял ручку и склонил голову.
Шогакат-майрик не раз бывало расспрашивала Вртанеса, что он пишет. Тот обычно отделывался неопределенным ответом, но через несколько дней сам предлагал матери прочесть отрывки из написанного, так что Шогакат-майрик порою приходилось быть первым читателем и первым критиком его произведений. И сейчас Шогакат-майрик захотелось узнать, что пишет Вртанес. И она нетерпеливо спросила, не обращая внимания на то, что сын уже начал писать:
— Весь мир перевернулся, Вртанес!.. Скажи, что ты пишешь?