Аппалинария и крылья
Шрифт:
– Утро вечера… – сказала она то ли себе, то ли задремавшей на кухне кошке и пошла в спальню. Сняв с постели стеганное светлое покрывало и ощутив на теле холодок шелка ночной рубашки, она, подумав, завернулась еще в теплый мягкий халат и нырнула под одеяло.
– Пусть мне приснится мой любимый… – прошептала Полина, засыпая.
Наполняя собою город, ночь за окном растеклась шумом пронзительного ветра, скрипом качающихся оголенных ветвей и негромким гулом редких запоздалых автомобилей.
Неслышно спрыгнув с подоконника, Эсмеральда не торопясь прошла в спальню. Плавно обходя
Тонкий лучик острой иголочкой прошелся по светлым обоям, неспешно скользнул по уютному широкому креслу и, наконец, добрался до постели Полины. Эсмеральда легко вспрыгнула на одеяло и, словно ведя за собой холодный лунный отблеск, осторожно ступая, пошла к изголовью и улеглась пышным клубочком рядом с головой спящей хозяйки. Робкий луч слегка коснулся Полиной руки и словно, наконец, решившись, метнулся вверх и лег серебристой лентой ей на лицо.
С глубоким вздохом Полина села в кровати.
– Ну конечно! «Как в воду опущенная». Я все поняла, все вспомнила. Мальчишка в парке! Это была не метафора! Как мы могли оставить его там?! Он же человек, подросток, еще почти ребенок. Плохой ребенок, невоспитанный, злой, агрессивный. Хулиган даже! Но это не дает нам права смешивать его с грязью. И потом, цифры над его головой… Я должна была спасти его, а вместо этого… Мы же его утопили?!
– Ты не забыла? Он едва не задушил тебя, – возразил шелестящий голос.
– Но так же тоже нельзя. Это самосуд, – растерялась Полина.
– Это наказание! – все так же тихо ответила Аппа.
– Наказание? Не слишком ли жестоко? Он намеривался, но все же не сделал, – неуверенно проговорила Полины.
– Потому, что рядом с тобой была я, – отчеканил голос.
И тут, колыхнувшись неясной тенью, Аппалинария вышла из угла и остановилась посреди комнаты. Лицо ее не было закрыто капюшоном, но Полина, глядя на нее, не испытывала ни радости, ни удивления. Они смотрели друг на друга словно, были знакомы всю жизнь. За спиной Аппы мерцало окно, окрашенное ночным небом, и огромная луна светилась у нее над головой.
– И что? Надо, чтобы сделал? Какие поступки он должен совершить, сколько загубить жизней, чтобы наказание стало заслуженным? А как быть потом с этими жизнями? Положить их на алтарь познания его неразгаданной натуры? А если он повинится, раскается? Тогда и вовсе о них забыть?
Голос звучал тихо, неторопливо, но чрезвычайно четко. Каждое слово прорисовывалось в воздухе яркими буквами, зависало на мгновение и постепенно угасало, переливаясь серебристыми бликами.
Полина неподвижно сидела в постели, растерянно поглядывая на тревожное мерцание, и не знала, чем возразить.
– Это наказание, – машинально повторила она еще раз. Потом, резко выпрямившись и подняв голову, настойчиво произнесла: – Он его заслужил. Он его получил. И он его отработал. Сейчас же едем туда, и ты вернешь его к человеческой жизни.
– Ты ему вечностью пригрозила, – напомнила Аппалинария.
– Вот это точно была метафора. Едем немедленно, – решительным
– Хорошо, – легко согласилась Аппа.
Полина уже собиралась откинуть одеяло, чтобы встать с кровати, но Эсмеральда, прыгнув ей на колени, грациозно потянулась во всю силу своей кошачьей гибкости и спросила:
– А на часы смотреть будем? Сейчас два часа ночи…
Полина охнула и застыла. Кошка встала на задние лапки и, положив передние ей на плечи, мягко толкнула обратно на подушку. Погрузившись в уют теплой постели, Полина неторопливо повернулась на бок и тут же закрыла глаза. Сон будто и не покидал ее.
Луна аккуратно спряталась за крышу высотного соседнего дома, и в просвете раздвинутых штор тихо замерцало звездное небо.
– И зачем вообще куда-то ехать? – чуть слышно произнесла Аппалинария, растворяясь в полумраке уснувшей квартиры.
Загулявший пьяненький мужичонка, идущий неуверенной походкой вдоль шаткого частокола, остановившись, чертыхнулся. Мотающийся на ветру фонарь неярко освещал узкую неровную дорожку, всю залитую непроходимым грязным месивом.
– Тут по самый хрен затянет. Откуда натекло? – сердито забормотал он.
Зеленая вязкая жижа, растекшаяся по дальним кустам и травянистым зарослям, вдруг колыхнулась и начала стягиваться к ногам перепуганного мужика. Он отпрыгнул назад и ошалело наблюдал, как из глубокой колеблющейся вязкости, медленно поднимаясь, методично формируется человеческая фигура, постепенно приобретая очертания взрослого подростка. Густая слякоть, стекавшая с его лица, рук, одежды, на удивление, не оставляла никаких следов. Парень стоял, не шевелясь, словно ничего не чувствовал и не понимал, что с ним происходит. На его сумрачном красивом лице ярко горели большие серо-зеленоватые глаза. Брови, разделенные жесткой глубокой складкой, тяжело сошлись над переносицей.
Ветер несильно шевельнул светлые пряди на лбу, и парень, точно проснувшись, пришел в себя. Он сделал несколько неуверенных шагов, потом, как будто вспомнив о чем-то, рванулся вперед, почти бегом, и быстро скрылся из вида, растворившись в кромешной темноте осеннего утра.
Оцепеневший от страха мужичок долго смотрел на пустынную, теперь уже абсолютно чистую и ровную дорогу, не решаясь двинуться с места. Потом все-таки засеменил вперед, мелко крестясь и опасливо оглядываясь по сторонам.
– Спаси и сохрани, – бормотал он. – Ни капельки больше, ни глоточка… Упаси Боже.
Было еще очень рано, но небольшой пригородный поселок уже потихоньку просыпался. То здесь, то там в окнах вспыхивал свет. В красивом, аккуратном домике, похожем на пряничный, с нарядной голубой крышей, тоже засветились окна. Через несколько минут на большую открытую веранду вышел заспанный мужчина в теплой куртке, накинутой поверх домашнего халата. Прикрывая ладонью огонек зажигалки, он прикурил и повернулся в сторону огромного, пылающего светом многочисленных окон, дома по соседству. Оттуда доносился гневный мужской голос, периодически срывающийся на крик. Дверь пряничного домика опять приоткрылась, и из-за нее выглянуло милое женское лицо.