Апокриф
Шрифт:
Нельзя сказать, чтобы Тиоракис покидал завоеванную им вершину с легким сердцем. Напротив, осознание того факта, что он перестал быть для Летты первым, довольно сильно ударило его по самолюбию. Но, прежде всего, именно по самолюбию, — отметил он сам для себя. За прошедшие с начала его отношений с Леттой почти три года он привык чувствовать себя «лучшим», и потеря (хотя бы и вполне ожидаемая) венца победителя ощущалась Тиоракисом весьма болезненно. «Вот, кстати, еще одна положительная сторона тайного обладания, — рассуждал он, обдумывая сложившееся положение, — мое отступление никем не будет замечено. Для всех я по-прежнему романтичный паж королевы, не более».
А еще было очень жаль того приятно-возбуждающего чувства влюбленности, которое в течение всего этого времени так замечательно
Опять же, что такое — «расстаться с Леттой»? Для Тиоракиса это вовсе не означало никаких специальных выяснений отношений, расставлений точек над i и других подобных церемоний. Просто он перестанет по своей инициативе предлагать ей свое общество, в котором Летта, по его же наблюдениям, в последнее время перестала остро нуждаться. С глаз долой — из сердца вон. Постепенно все само собою сойдет на нет. Нужно только проявить выдержку и в течение некоторого времени перетерпеть неизбежную боль в месте хирургической ампутации чувства…
Желания бороться за восстановление прежних отношений с Леттой у Тиоракиса не было. Ослабление любви как всегда способствует более трезвому и критичному взгляду на совсем еще недавно, казалось, безупречный предмет обожания. Вдруг в глаза начинают буквально лезть очевидные пороки и недостатки, которых еще совсем недавно то ли вовсе не было, то ли они представлялись мелкими и не заслуживающими внимания побочными продуктами достоинств избранника.
А Тиоракиса последнее время стали очень раздражать обычные для Летты истерические капризы, тем более, что, попривыкнув к Тиоракису и, видимо, переоценивая чувство его привязанности к себе, она перестала придерживать при нем свой характер. Неожиданно для себя Тиоракис стал замечать, что женщина, в которую он был влюблен, не только вздорна, но и не слишком интересна, как человек. Она мало читала, скучала за «умными» разговорами, зато могла бесконечно рассказывать о перипетиях своих калейдоскопически меняющихся отношений с подружками, родственниками, поклонниками… Причины своих успехов или трудностей она сплошь и рядом выводила из каких-то, казавшихся Тиоракису дремучими, суеверий, и при этом всегда была самоуверенно-безапелляционна… Тиоракиса вечно подмывало раскритиковать подобные благоглупости, но это почти всегда означало очередную размолвку. Короче, душевного контакта, основанного на общности интересов, жизненных установок и реакций, не выходило. Вместо приятного расслабления, которое наступает от общения с близким по духу человеком, Тиоракис, находясь рядом с Леттой, все чаще испытывал напряжение от необходимости сдерживаться, подвергать внутренней цензуре то, что ему хотелось высказать, придерживать про себя готовые возражения на ее слова, пропускать мимо ушей несправедливые, на его взгляд, оценки…
Кроме того, Летта любила выпить, причем, чем дальше — тем больше. Само по себе это не было катастрофично (мало ли, кто любит!), но во хмелю она становилась вовсе неуправляемой. «Я пьяная — дурная!» — с некоторой даже гордостью предупреждала Летта, однако вооруженность этим знанием для того, кто был с нею рядом, не приносило никакого облегчения. В таком состоянии она на пустом месте могла спровоцировать скандал или даже драку… С пьяным азартом участвуя в сваре сама, требовала полного одобрения и поддержки своих действий от тех друзей или знакомых, которые имели злополучие оказаться в этот момент в одной с ней компании.
Тиоракис и сам неоднократно оказывался по милости Летты в подобных ситуациях, любителем которых отнюдь не был. В последний раз, в канун дня ее рождения, ему даже пришлось драться с какими-то первыми встречными-поперечными на ночной улице, по тому только дурацкому основанию, что в это безобразие его втянула любимая женщина, которая сама же все и спровоцировала. Морально он чувствовал себя ужасно. Поэтому, когда Летта, post factum, начала свои очередные воинственные разглагольствования,
После этого случая трещина, возникшая в его отношениях с Леттой, стала как-то особенно заметна, не давала о себе забыть, а в душевном состоянии Тиоракиса нарушился некий баланс. Теперь, при мыслях о встрече с Леттой, былые ощущения нетерпения, нежного трепетания, сладкого предвкушения все чаще перебивались, явно неуместным для расцвета чувств, привкусом беспокойства, тревоги, ожидания каких-нибудь неприятностей… И еще всплывала крамольная мысль: а не будет ли мне лучше, если на этот раз мы обойдемся друг без друга?
При той эмоциональной нагрузке, которую Тиоракис и без того испытывал, разыгрывая по заданию ФБГБ свою тайную партию, капризная, взбалмошная и часто неадекватная подруга становилась дополнительной тяжелой и даже небезопасной обузой.
«Мне это надо?» — откровенно спросил себя Тиоракис, и резюмировал. — «Обойдусь!»
Глава 9. Посвящение
— …Можно подумать, что кроме Ансельма у нас там никого нет!
— Есть. Но Ансельм продвинулся дальше всех. И шансы пойти дальше, на мой взгляд, — только у него.
— А что так? Неужто такой уникум?
— Ну, не уникум, конечно, но мальчик талантливый. А главное…
— Что главное? Не тяните кота за хвост!
— Что вы такой нервный сегодня, шеф? Главное, — что так уж карта легла.
— Нервный я, дорогой мой, потому, что на меня давят! С самого верха давят. Это для вас, кажется, не секрет? А вы мне — «так карта легла»! И что мне с этим картежным фатализмом делать прикажете? Туда докладывать? Яснее, пожалуйста!
Директор Пятого департамента ФБГБ, флаг-коммодор Ксант Авади, обычно очень выдержанный и корректный, сегодня действительно был не в духе, сам это понимал и еще больше раздражался от того, что ничего не мог с собою поделать. Когда-то ему самому казалось, что нервы у него веревочные, причем вервие сие выполнено даже не из натуральных материалов, а из какого-то совершенно уж бесчувственного синтетического волокна. Это позволяло Ксанту Авади оставаться невозмутимым, быстро и машинно-расчетливо соображать в любых самых отчаянных ситуациях. А такого рода ситуациями (особенно, в годы войн и смуты) в самом широком ассортименте и в совершеннейшем изобилии снабжало его выбранное им самим для себя поприще.
Однако ныне он на другой позиции. Позиция, с виду-то ничего, удобная. Рисковать собственной шкурой, например, уже не приходится. Координация, планирование, контроль…Однако прежние лихие годы, порою, вспоминаются с ностальгией. Опаснее было, но… проще! Вот у тебя — присяга, вот — отец-командир, вот — противник, на которого тебе указали… Действуй! А теперь? Присяга-то, конечно, осталась. Но даже она приобрела некую двусмысленность. А почему? Да потому, что он, флаг-коммодор Ксант Авади, попал, наконец, на ту самую кухню, где изготавливают и Родину, которой присягают, и врагов, от которых ее защищают, и великие цели, на которые указывают, и даже «вечные ценности», про которые попы врут, что уж это-то — прямо от Бога. Вот уж воистину справедливо сказано в Завете Истины: «кто умножает познания, умножает скорбь». Беда только в том, что директор Пятого департамента ФБГБ на этом предприятии не шеф-повар и даже не его главный помощник, а так — то ли поваренок, то ли, хуже того, — мойщик котлов… Все кухонные секреты на глазах: от того, что закладывается в кастрюли и салаты, иногда тошнит, но, будь любезен — нарезай, заваливай, помешивай, выгребай… И порасторопнее, а не то — подзатыльник. Да еще, ежели когда возмущенные клиенты, обнаружив в супе таракана или мышиный хвост, припрутся требовать сатисфакции, то — кто виноват? Понятное дело, — поваренок (не то накрошил) или, скажем, котломой (плохо почистил)…