Апокриф
Шрифт:
К концу разговора, который редактор планировал провести как дружеское увещевание, они с Тиоракисом уже дико орали друг на друга. Настолько дико, — что сидевшие в соседней проходной комнате немногочисленные сотрудники редакции прекратили свою работу и скорее испуганно, чем просто недоуменно, переглядывались.
В какой-то момент Тиоракис решил, что он свое отыграл, и вообще, что для начала с него довольно. Тогда он повернулся, решительно направился к выходу и, ударом кулака с грохотом открыв дверь редакторского кабинета, вышел вон. Вслед ему вместе с «дураком», «сопляком» и «болваном» вылетели в редакционную
«Я смог! Я это сделал! Значит, и дальше смогу! Но, Боже мой, как трудно-то… Ну, ничего! Главное — решился. Мосты сжег. Дальше — пойдет легче. Наверное… Но, трудно… Ой, трудно! Это тебе не в кино злодея разыгрывать!» Так думал Тиоракис по дороге домой; так думал — сидя за ужином, когда мать, озабоченно поглядывая на него, накладывала ему тарелку («У тебя все в порядке?» — «Да, мамуля, все в совершенном порядке!»); так думал — ворочаясь в постели и ощущая приближение, может быть, первой в жизни бессонницы.
Кто-то действительно хорошо позаботился, чтобы причина конфликта между редактором многотиражки и его недавним любимчиком не осталась в рамках междусобойчика. Уж слишком быстро среагировала факультетская организация МС.
Сначала с Тиоракисом возжелал побеседовать заместитель секретаря ячейки.
— Послушай, Тиоракис! Что за ерунду про тебя рассказывают?
— Не понял?
— Ну, будто бы ты чуть ли не в националисты подался?
— А что, национализм — это ругательство? Чувствовать причастность к своему народу — это преступление?
— Как тебе сказать… Одно дело… ну, например, связь с культурными корнями, что ли… фольклор, там… язык… все такое… А другое дело — ревизия принципа федерализма!
— Да?! А что такое этот ваш федерализм, как не топор, которым как раз-таки и рубят те самые культурные корни? Петля, которой все самобытное, все национальное душат? Ну, конечно, кроме гордыни «титульной» нации! Этим-то все можно! И государство свое — можно! И политику только в своих интересах — можно! И из национальных кантонов все для центра высасывать — можно!..
Тиоракис уже по испробованному сценарию накручивал сам себя и уверенно вел дело к хорошей сваре. Он выстреливал в собеседника одну инвективу за другой, конструируя их из того, чего еще недавно сам наслушался, проводя свое исследование по заданию Стаарза. Только добавил в это несложное блюдо побольше агрессии и безаппеляционности. Для остроты и скорости воздействия.
— Ты что, правда, сдурел? — обалдело уставился на него зам. секретаря ячейки. — Это не твои слова! Ты подумай, что ты несешь? Тебя-то кто обидел? Тебе-то чего недостает? Живешь в столице, учишься в лучшем университете…
— Ага! Вот все вы так! Ишь, нашел, чем попрекнуть! Дескать, сиди спокойно и грызи свою кость! Вот, вот это самый первый способ оторвать людей от родной почвы… А я так не могу — только о себе. Мне за мой народ обидно!
— Бред какой-то! Чего-то ты раньше про свой народ не вспоминал. Какая муха тебя укусила? Чего там твоему Версену не достает?
— Чего не достает? А самому тебе догадаться трудно? Имперское мышление мешает? Да?
— Чего ты мелешь? Какое там еще имперское мышление? Ты конкретно говори!
— А такие понятия, как самоопределение, независимость или хотя бы автономия — тебе знакомы?
— А тебе, Тиоракис, соратнику МС, между прочим, уставные требования нашей организации известны? Верность принципам федерализма, например?
— Да иди
— А не пойти ли тебе из МС?..
В течение следующей недели Тиоракис доблестно довел свою обструкцию до того, что вопрос о возможности его дальнейшего пребывания в рядах МС был вынесен на заседание факультетского бюро организации.
Одновременно он неприятно ощутил некоторую толику изгойства. Не то чтобы от него отвернулись все бывшие друзья и приятели (хотя были и такие), но в их отношении к нему происходила определенная эволюция. Прежде всего, никто из них не мог понять причин произошедшей во взглядах и даже в поведении Тиоракиса столь резкой перемены. Особенно удивляла та агрессивность, с которой он бросался отстаивать свои новые националистические убеждения. Кто-то решил, что это — оголтелость неофита, кто-то сделал для себя вывод, что парень оказался вовсе не таким умным, как представлялось, кто-то объяснил для себя странную перемену в Тиоракисе самым простым способом, к которому люди нередко прибегают в подобных случаях: да крыша у него поехала, вот и все!
А результат был один — Тиоракис почувствовал вокруг себя зону отчуждения: его стали реже приглашать в компании, опасаясь, что он может испортить беззаботную обстановку какими-нибудь неуместными спорами; осторожничали с ним в разговорах, не желая нарваться на резкость в случае, если будет задета больная для него тема; и просто сторонились, как человека, зачем-то обозначившего самого себя чужаком.
Даже Летта, бывшая вполне в курсе всех факультетских сплетен, попыталась как-то повлиять на него, однако Тиоракис, будучи весьма последовательным, и здесь отлично разыграл маленький спектакль. Они здорово поссорились и после этого не общались, наверное, больше месяца, что, разумеется, было замечено наблюдательным университетским обществом.
Слава Богу, мать пока еще не была в курсе происходивших с Тиоракисом перемен. Она лишь почувствовала, что с настроением у сына… что-то не очень. Какое-то в нем сильное внутреннее переживание… Стала допытываться все ли у него в порядке, но, разумеется, получила в ответ самые горячие заверения в абсолютном благополучии. Вот только долго ли удастся продержать ее в неведении?
Зато Стаарз был доволен.
Он сам вызвал Тиоркиса на встречу. На этот раз он не хотел получить от Тиоракиса никаких сведений или озаботить его новыми заданиями. Просто старый агентурщик посчитал необходимым оказать ему моральную поддержку. А то еще, чего доброго, парнишка не выдержит пребывания в совершенно чужой для него шкуре, не вынесет начавшей сгущаться вокруг атмосферы неприятия и отчуждения, да и сорвется. Хорошо, если по-тихому отойдет в сторону и просто скажет: «Не могу больше!» — а, ну, как болтать начнет? Бывало же такое. И не раз. Нет, хороший агент — существо тонкое, инструмент хрупкий… Его нужно долго и осторожно создавать, обрабатывать, настраивать, и вот тогда — будет толк, будет результат, отдача. Иногда очень важно вовремя показать подопечному насколько он ценен, насколько важен, насколько… любим, что ли? Им, агентам, иногда этого очень недостает, в силу специфики работы. Вовремя сказанные слова одобрения, поддержки, особенно для тех, кто работает из «идейных» соображений, вообще могут быть решающим фактором. «А этот Тиоракис, — рассуждал про себя Стаарз, — как раз такой парнишка. Наивен, конечно… Но, это — пока. Оботрется! А так — данные отличные! Жалко будет потерять…»