Апокриф
Шрифт:
Лорри не была излишне страстной натурой. Скорее, наоборот. Случаи, когда эмоции настолько захлестывали ее практичный ум, что она совершала необдуманные поступки, происходили крайне редко, если вообще имели место.
Ее увлечение Лидо в значительной мере было вызвано тем, что он как-то очень удачно заместил возникший у Лорри резкий недостаток в близких, любящих и понимающих людях. Горячо любимый отец — умер; мама — настолько поражена душевной болезнью, что вроде уже и не мама, а другой человек, общение с которым не помогает, не облегчает, не успокаивает, а требует страшного напряжения и терпения; брат, похоже, видит близких для себя только в своем религиозном
А с Лидо они совпали, как иногда совпадают и становятся близкими люди, неведомо, почему. С одной стороны, наверное, — необходимая мера схожести во взглядах и реакциях, с другой, — отсутствие полей, на которых возможна конкуренция интересов или борьба амбиций, с третьей, — взаимная внешняя притягательность. Видимо, так, или примерно так… а может, и вовсе не так…
Перемену в жизни Лорри прежде всего почувствовали ее подружки по университетскому общежитию, куда она теперь приходила только ночевать, да и то не всегда — были ведь и ночные дежурства. Почти все время она проводила в госпитале: либо в отделении — по обязанности, либо в госпитальном парке с Лидо — по душевной склонности.
Девочки любопытничали:
— Послушай Лорри! У вас там что, в госпитале, медом намазано? Ты там, кажется, совсем поселилась?..
— Да влюбилась она! Не видишь? Светится!
— Лоррик, а он как, ничего? Хорошенький?
— А карточка есть?
— А он что, раненный?
— А у него все на месте? Проверяла?
— По истории болезни?! Ну-у-у… так неинтересно!
— Скажи, Лоррик, он рядовой или офицер?
— Моряк?! Ух ты! Здорово…
И так далее…
В госпитале, тем более, все было на виду:
— Лорри! Смотри, твой опять под окнами мается!
— Лорри! А как он целуется?
— Лорри! Попроси своего эпикриз в морг отнести…
— Лорри, детка! Я все понимаю, сама была молодая, но ты хвостом крути подальше от отделения. Сама знаешь, что у нас за контингент. Не нужно им на больную мозоль давить. Договорились?
…
У Лидо оказался замечательно легкий характер. Он хорошо понимал и любил юмор, не обижался по пустякам. Может быть, в нем была даже некоторая легковесность. Он не обладал особой эрудицией, принципиально не хотел углубляться в проблемы, которые не касались непосредственно его самого или близких ему людей, не любил философствовать, терпеть не мог обсуждать политику и политиков, стремясь уйти от таких разговоров или перевести их на шутливый тон. Зато у него хватало терпения выслушать человека, он всегда мог найти приятные успокаивающие слова и при возможности старался помочь практическим делом, что, в общем-то, высоко ценится в обществе. Имея много друзей и просто расположенных к нему знакомых, успешно решал с их помощью разного рода свои собственные бытовые вопросы, которые для другого могли бы вырасти в серьезное препятствие.
К женщинам он относился трепетно и искренно их любил. Всех или почти всех. Мягкая ласковость в обращении с ними, в которой чувствовалось не стремление побыстрее затащить в постель, а желание понять, помочь, успокоить, поддержать, вызывали к нему доверие и желание отблагодарить. Говорил он негромко, как правило, обаятельно улыбаясь и чуть ли не влюблено глядя в глаза собеседницы. Все это, бывало, размягчало дамские сердца до самозабвения.
Это последнее качество несколько беспокоило Лорри. Ревнива она была в меру, но чувствовала, что непременное
Только однажды ее сердце екнуло.
Лидо как-то принес на их очередную встречу небольшой, уже начавший рваться и по этой причине перетянутый поперек медицинской резинкой черный пакет из-под фотографической бумаги, набитый фотокарточками.
Лорри, разумеется, с неподдельным интересом стала рассматривать эти туманные окошки в прошлую жизнь так увлекшего ее человека.
Вот — Лидо совсем еще мальчик, видимо, в каком-то детском клубе с примитивной моделью корабля в руках, вот — его родители, вот — он в школьной команде пловцов (Господи! Какой тощий и длинный!)… А это — на проводах в армию…
«А это, Лорри, я был на побывке прошлом году… У своих… Мне целую неделю отпуска дали… за участие в десантной операции у Праста… Может, слышала?»
Лорри оторопело смотрела на фотографию. На ней был изображен уже совершенно взрослый, совершенно этот самый (ее!) Лидо, в морской форме. Он радостно улыбался и держал на руках маленькую девочку, лет, может быть, трех или четырех, которая, обхватив Лидо руками за шею, нежно прижималась своей щекою к его щеке.
«Что значит «у своих»? — лихорадочно соображала Лорри, — это что — его ребенок? Он что — женат?! Вот те раз…»
Она перевела взгляд с фотографии на Лидо. Лицо его было совершенно серьезное, даже какое-то, как ей показалось, строгое. Лорри, лихорадочно соображая, какие вопросы ей следует задать и следует ли спрашивать вообще, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась гримасистая. Но тут не выдержал Лидо. Напускную строгость с его лица смыло веселой улыбкой, он схватил Лорри за плечи и, заглядывая, по своему обыкновению, ей в глаза, заговорил, похохатывая:
— Попалась, попалась! Как все, попалась! Ну! Лорри! Это же — сестра!
— Какая сестра?
— Моя, разумеется, кто ж мне свою-то отдаст?
— Но, ведь…
— Что? Маленькая совсем? Ну, уж извини! Так вышло! Все вопросы к родителям. Представляешь, она на двадцать один год меня младше! Меня все за папашу принимают…
— Ах ты балбес! — облегченно обругала его Лорри и толкнула шутника ладонью в лоб. — Погоди, я еще разберусь, кто у тебя там раньше на эту удочку попадался… И сколько их было…
Лидо не дослушал и полез целоваться. И очень в этом преуспел.
Лорри хотя и соврала своим подружкам в общежитии, что изучила историю болезни Лидо, но на самом деле ничего не знала о причинах, по которым он оказался в тыловом госпитале. А он почему-то не распространялся на эту тему, хотя обычно молодые мужчины немного бравировали полученными в бою увечьями, если ранения их, разумеется, не слишком безобразили и не делали тяжелыми калеками. А Лидо с виду был совершенно здоров. Несколько раз, правда, он не приходил на встречи к Лорри, и когда она спрашивала, не случилось ли чего, досадливо отмахивался, объясняя, что был на обследовании, на процедурах, или дежурный врач по какой-то причине запретил ему выходить из палаты.