Апокриф
Шрифт:
Что это? — машинально спросил Варбоди.
Полицейский пожал плечами, дескать, — не знаю; чуть подумал; буркнул: «От головы», — затем повернулся через каблук и вышел из кабинета.
Импозантный господин подождал, пока Варбоди проглотил таблетку, и вернулся к разговору:
— Я — субинтендент Федерального Бюро Государственной Безопасности Ксант Авади. Седьмой департамент, Служба охраны высших должностных лиц.
— Очень приятно, — отозвался Варбоди, как опять же ему представлялось, чрезвычайно язвительно.
— Господин Варбоди! — уже без насмешливости и снисходительности в голосе продолжил
— А я-то здесь причем?!! — взвился Варбоди.
Одним останавливающим движением руки и взглядом субинтендент вернул инженера на стул и заставил его замолчать. Было в субинтенденте что-то такое, останавливающее, несмотря на импозантность и внешнюю мягкость…
— Объясняю. Столица в условиях войны объявлена особо охраняемой зоной. Вице-министр — персона гражданской администрации аж десятого ранга. Вы, господин Варбоди, по оперативным данным — лицо, способное совершить деструктивные действия.
— Что за идиотизм! — Варбоди опять вскочил. — Какие такие оперативные данные!? Что это, в самом деле?! Да знаете вы, кто эта самая ваша гражданская персона?! Вор он! Вот и все! А война здесь вовсе ни при чем!
— Сядьте, господин Варбоди!!! — теперь уже рявкнул Ксант Авади и продолжал опять спокойно. — Оперативные данные — это закрытые данные. Надо полагать, что в вашем недавнем прошлом что-то не вполне чисто. Так?!
Варбоди не нашелся, что ответить.
— Что вы там не поделили с вице-министром, я не знаю и знать не хочу. У меня есть вполне ясное распоряжение, данное мне моим руководством, которое я не выполнить не могу. Все основания, как вы могли убедиться, у меня есть. Относительно степени вашей опасности, правда, у меня уже сложилось определенное, сугубо личное мнение… И только поэтому, опираясь на это мое впечатление, я предлагаю вам наиболее мягкий вариант: в течение трех часов добровольно покинуть город. Об этом вы дадите мне соответствующую подписку. Это все, что я могу для вас сделать. Если вы через три часа не уедете, то будете уже на самом деле арестованы. И неизвестно, сколько просидите в административном изоляторе, пока будет совершена процедура принудительного выдворения. Понимаете?!
Несмотря на проглоченную таблетку, голова у инженера продолжала болеть невыносимо. Варбоди измучено кивнул: да понял.
Субинтендент извлек из бювара, лежавшего на столе поверх бумаг, какой-то бланк, быстро заполнил его и подал Варбоди. Желания
— Знаете что, — сказал Ксант Авади, — попрошу-ка я наших доблестных полицейских, чтобы вас отвезли в гостиницу на патрульной машине. Нет, что сбежите — не боюсь, а вот вид мне ваш не нравится… А?
Через два с половиной часа Варбоди уже добрался до столичного аэропорта. Борт до административного центра кантона Версен должен был улететь только через восемь часов. Купив билет, инженер промучился все время до регистрации в здании аэровокзала, без конца глотая болеутоляющие таблетки.
Утром следующего дня, совершенно разбитый после авиаперелета и очередной бессонной ночи, он сел на поезд, который к вечеру доставил его в Инзо. Варбоди с трудом дошел до такси и упал на заднее сиденье автомашины. Отдышался, назвал водителю адрес. Перед глазами все плыло. Когда подъехали к дому мадам Моложик, он почувствовал, что не может идти. Попросил водителя сходить в дом, позвать кого-нибудь. Из калитки выбежали жена, Темар и Адди. Варбоди с вымученной улыбкой попытался выкарабкаться из машины… и потерял сознание.
В больнице, куда его вместе с рыдающей госпожой Варбоди доставил тот же таксист, поставили диагноз: острое нарушение мозгового кровообращения.
Утром того дня, когда Лорри добралась до Инзо, он умер.
На похороны инженера с Нефтяных Островов прилетел Ламекс. Греми Садер, узнав из телеграммы о смерти Варбоди, вызвал к себе старого вышибалу и срочно отправил его даже не в отпуск, а в служебную командировку, как представителя НВШ для выполнения печального долга. Ламекс доставил вдове довольно существенное пособие на погребение и сертификат на получение единовременной материальной помощи от компании. Это, конечно, не могло заменить пожизненную пенсию, но, тем не менее, сумма была достаточно велика, чтобы семья умершего имела возможность несколько месяцев продержаться на плаву при условии ведения весьма скромного образа жизни, разумеется.
Ламекс, которому перевалило за пятьдесят, за последние годы поседел и погрузнел, сохранив, однако, физическую силу, подвижность, бравый вид и наивность суждений по политическим вопросам. Например, он совершенно искренне считал единственными виновниками начавшейся войны «этих краснокаменных придурков», как он величал жителей Объединенного Королевства. Он охотно и в красках повторял (как-будто сам был тому свидетелем) жуткие пропагандистские истории о том, «как они там, на Смилте, наших резали столько лет».
— Нет, сколько терпеть-то можно? — вопрошал он. — В чем, в чем, а в этом Стиллер прав! Нельзя вечно уступать! Так все профукать можно…
Ламекс последнее время даже стал подчеркивать свою принадлежность (хотя бы и чисто формальную) к Церкви Бога Единого и Светлого. Так он приобрел и стал носить на мизинце левой руки броский перстень с белым камнем, который непременно подносил к губам, когда видел перед глазами загнутую краями кверху крышу храма или когда нужно было подтвердить истинность собственных слов.