Апокалипсис every day
Шрифт:
Раскрыл сумки и пакеты. Мороженое, шоколад, напитки. Это — детям. Пиво — это себе. Взял бутылочку, привычным движением перстня сорвал пробку, раскрутил пиво по часовой стрелке, опрокинул горлышко в рот. Первое пиво на земле отцов! Залпом, господа! Салют!
Эльза смотрела на него, открыв рот.
— Дядя Ганс устал, дети, он выполнял важное задание…
— Это — вам! — широко махнул рукой Ганс. —
И засмеялся русской поговорке, так кстати подвернувшейся на язык.
Дети улыбнулись. И через минуту старшая дочь Эльзы ничем не отличалась от дочери полковника Мороза. Впрочем, остальные тоже не отставали…
— Эльза, ты получила перевод?
— Да. Это так странно, Ганс. Что это за деньги?
— Да так, — уклончиво ответил Ганс — Фридрих, улыбаясь и отводя в сторону глаза.
— Побочный заработок. «Калым», как говорят русские.
Полез во внутренний карман пиджака.
— Здесь все мои расходы, до пфеннига. Эти деньги — мои, их следует возместить. Остальные…
Посмотрел в сторону. Поцокал языком.
— Гуго может не понять… Может, благотворительность?
Отягощать день возвращения суетными заботами? «Не горит!» — как сказали бы русские. И Фридрих махнул рукой, снимая этим странным русским жестом все проблемы. Надо жить заботами этого дня. Завтрашний день сам позаботится о себе. «Утро вечера мудренее», — говорят русские. Авось, и приснится, что со всем этим делать. Приснилась же господину Менделееву его периодическая система элементов? А он чем хуже?
Повернулся к сестре.
— Тебе никогда не приходилось хоронить в себе мумию рыбы?
И засмеялся её удивлению.
— Пошли, моя дорогая сестра! Я буду учить тебя правильно пить пиво! Ты никогда не пробовала медитировать на вобле?
— Ганс!..
Сколько он спал, неизвестно. Сон оказался на диво спокойный, ровный, мягкий. Проснулся же от того, что в тихую мелодию сна ворвались посторонние звуки. Дисгармония сна заставила Фридриха открыть глаза. Да. Явно какие-то посторонние, не стандартные, не обычные звуки. Русские говорили, что в их домах могут жить забавные духи-хранители дома. Может быть, это скрипит половицами господин домовой?
Или — снова бандиты?
Снова пытки? Или сразу — смерть?
Рука метнулась вниз и вбок.
Нет, около кровати нет никого. Где они? В прихожей? Нет, звуки не оттуда. Откуда? С улицы? Что это? Кто это?
Ганс — Фридрих встал сбоку от окна, приоткрыл занавеску. Да. Внизу, на улице, стоит какой-то человек. Что у него в руках?..
Боже!
Это же — молочник!!
Ганс тихо, беззвучно рассмеялся, подошёл к кровати и упал, раскинул в стороны руки и ноги. Он же дома. Дома…
Вчера он простился с сестрой и её детьми. Вчера он вернул документы Фридриху Ингеру. Несмотря на обмен документами тот всё же ухитрился не только окончить курсы дизайнеров, но и получить соответствующие документы об окончании — причём на своё настоящее имя. Да, жизнь в России даром не проходит… А он вчера снова стал Гансом. Вернулся домой. И сегодня его ждёт милейший господин Гуго. Он дома. На земле отцов. В спокойном, предсказуемом, удобном обществе. Где нет бандитов. Где чиновники выполняют свою работу. Где можно спать, не пряча под подушкой пистолет. Он в Германии…
Он пойдёт на работу. Украсит траурной рамкой портрет жены. Потрет дочери. Но он ещё молод. Пройдёт время, и если этот мир не рухнет, он снова женится, и у него снова будут дети. Двое. Или трое — как у сестры. Он снова в форме. И он ещё удивит правление банка своими новыми идеями. И жизнь его снова, без поворотов и катаклизмов, пойдёт себе неспешно. Он в Германии. Дома. Навсегда. А та страна, в которой Апокалипсис стал повседневной нормой бытия, останется всего лишь маленьким островком в памяти…
Фатерланд! Счастье! Фатерланд! Любовь моя! Фатерланд…
И вдруг чей-то неведомый голос произнёс из сияющей бездны подсознания с очень знакомыми ироническими интонациями русского Мороза:
— Никогда не говори — никогда… Мы, русские, долго без России жить не можем!..