Апельсины из Марокко
Шрифт:
– Понимаешь, я снимаю эту пластинку, а он подходит и снова ставит, я снимаю, а он опять ставит. Я его спрашиваю: нравится, да? А он говорит: слов не могу разобрать. А все остальные кричат: пусть играет, что тебе жалко, надо же слова разобрать! Дались им эти слова!
– Пейте, ребята, – сказал я, – коктейль «Загадка».
– Роковая загадка, – сказал Стасик, отхлебнув. – Жалею я, ребята, свой организм.
За столом воцарилось веселье. Пришла
А Катя тихо разговаривала с Эсфирь Наумовной. Я прислушался.
– Он был такой, – говорила Эсфирь Наумовна, – всякие эти танцы-шманцы его не интересовали. Он только книги читал, мой Лева, и не какие-нибудь романы, а всевозможные книги по технике. У него даже девочки не было никогда…
Я не знал, о чем идет речь, но понимал, что не о пустяках. Катя внимательно слушала подвыпившую официантку. Она была бледна, и пальцы ее были сжаты, не было сил у меня смотреть на нее, и в это время из толпы танцующих выплыло заросшее черной бородой лицо Айрапета.
Катя вскочила. Ее муж, медленно переставляя ноги, подошел к нам.
– Здравствуй, девочка, – сказал он и на секунду прижался щекой к ее щеке.
– Арик, дружище! – заорал Сергей, тяжело наваливаясь на стол и глядя, как ни странно, на меня.
– Привет, ребята! – весело сказал Айрапет и опустился на стул. – Дайте чего-нибудь выпить.
Я видел, что усталость его тяжела, как гора, что он прямо подламывается под своими улыбками.
– Коктейль «Загадка», – сказал я и подвинул ему бокал.
– Что я вам, Угадайка, что ли? – сострил он. – Дайте коньяку.
Сзади медленно, деликатно приближались люди из его партии. У них прямо скулы свело от нетерпения.
– Ну, Арик? – спросила Катя.
– Ни черта! – махнул он рукой. – Сернистая вода. Все напрасно. Завтра встанем на новый маршрут.
17. А завтра…
Кончился апельсиновый вечер. Будьте уверены, разговоров о нем хватит надолго. А завтра… Впереди пойдут бульдозеры, за ними тракторы-тягачи потащат оборудование – вышку, станок, трубы. Может быть, вертолет перебросит часть людей, и они займутся расчисткой тайги для буровой площадки. К вечеру люди влезут в спальные мешки и погрузятся в
Синоптики предсказывают безветренную погоду.
– Больше верьте этим брехунам, – ворчат на «Зюйде».
Вслед за ледоколом в шорохе размолотого льда пойдет флотилия сейнеров. Ледокол выведет их к теплому течению и даст прощальный гудок. У Геры Ковалева руки, как доски, трудно ему держать карандаш.
– Талант ты, Гера. Рубай компот, – скажут ему вечером в кубрике Иван, и Боря, и Валя Костюковский.
Может, кому-нибудь и помогает крем «Янтарь», но только не Люсе Кравченко. Поплывут по ленточному транспортеру кирпичи. Все выше и выше поднимаются этажи. Кран опускает контейнеры прямо в руки девчат.
Еще один контейнер, еще один контейнер, еще один этаж, еще один дом, магазин или детские ясли, и скоро вырастет город, и будет в нем памятник Ильичу, и Люся после работы со своим законным мужем Витей Колтыгой пойдет по проспекту Комсомола в свою квартиру на 4-м этаже крупноблочного дома. Вот о чем думает Люся.
– Эй, мастер, нос обморозишь! – крикнет Коля Марков задумавшемуся Калчанову, и тот вздрогнет, сбежит вниз по лесам, «прихватывая» подсобников.
– «Евгений Онегин – образ лишнего человека», – продиктует Катя Пирогова тему нового сочинения.
Кончился апельсиновый вечер.
Завтра все войдет в свою рабочую колею, но пока…
18. Виктор Колтыга
Все равно это был лучший вечер в моей жизни. Индукция меня подвела, шут с ней. Я сказал Люсе, что люблю находить, наверное, наврал. Я больше люблю искать.
– Значит, завтра опять уходишь? – спросила она.
– Что же поделаешь.
– Надолго?
– На пару месяцев.
– Ой!
– Но я буду приезжать иногда. Здесь недалеко.
– Правда?
– Впрочем, лучше не жди. Будет тебе сюрприз. Люська, скажи, ты честная?
– Да, – прошептала она.
Мы вышли из столовой и секунду постояли на крыльце, обнявшись за плечи.
Луна висела высоко над нами в спокойном темном небе. На площади перед столовой «Маяк» люди пыхтя поедали апельсины. Оранжевые корки падали в голубой снег. Бичам тоже немного досталось.
1962.