Анжелика в России

Нуво Анн-Мари

Приказ работал споро, как машина. Ордын-Нащекин дьяков своих терзал всячески, чтоб не мешали кабацких дел с посольскими и в речах с иностранцами воздержаннее были, потому как Посольский приказ — око России, и иностранцы по нему о всей стране и всем народе судят.

Анжелика с господином Марселисом оставили карету у ворот и прошли через широкий двор к высокому резному крыльцу. Служилые люди дерзко поглядывали на ее полуобнаженные плечи, укрытые прозрачной косынкой, но встречных взглядов не выдерживали, смущались.

Внутри прихожая напоминала

скорее не министерство иностранных дел, а разбойничий вертеп — человек двадцать необычно одетых людей, увешанных оружием и довольно свирепых на вид, оттеснили смирных служителей по углам, а сами расселись в живописных позах, громко, не стесняясь, переговаривались, пересмеивались и иногда позволяли себе выкрики.

Марселис зашептался в углу с каким-то дьяком, поблескивавшим масляными волосами, а в прихожей на несколько минут установилась тишина: вооруженные люди увидели Анжелику и, перемигиваясь, бесстыдно и жадно рассматривали ее.

— Не можно-с, заняты… — доносилось из угла.

— Но нам сам назначил…

— Не можно-с, легкую станицу принимают…

В углу звякнуло.

— Погодите…

Дьяк, согнувшись под взглядами, прошмыгнул через комнату.

— Вот тварь продажная, — пуганул его чей-то веселый голос.

Вооруженные люди опять зашумели, засмеялись.

Через какое-то время Марселиса и Анжелику пригласили к окольничему Матвееву.

В полутемном просторном зале за столом, уставленным блюдами и кубками, сидели двое: один, благообразный, одетый в распахнутый очень дорогой кафтан, другой — суровее на вид, горбоносый, седой, одетый в польский костюм. По углам, в тени, как бы на страже, темнели еще фигуры.

Анжелика остановилась у дверей и щурилась, чтобы привыкнуть к полумраку. Она не знала местных обычаев, не знала, как себя вести, но смело ждала, чем кончится этот визит.

Марселис с поклонами приблизился к столу. Благообразный человек сделал знак, чтоб тот подошел ближе. Марселис зашептал что-то ему на ухо, поглядывая на Анжелику (с улыбкой) и на седого сотрапезника (с подозрением).

Расслабленный окольничий улыбался, кивал словам Марселиса и несколько раз удостоил Анжелику клейким взглядом.

— Ничего, красивая баба, — сказал он, наконец, со вздохом. — Ж… узковата. Сквалыжна, небось, лаяться горазда. Она по нашему не понимает? — запоздало спохватился окольничий.

— Нет…

Вздыхая и отдуваясь, начальник Посольского приказа вылез из-за стола, сделал несколько шагов к Анжелике и, взмахнув перед собой рукой, поклонился:

— Челом тебе, маркиза! Как здоровье? Как доехала?

Подскочивший Марселис перевел. Анжелика, присев, поблагодарила господина министра в самых учтивых выражениях. Матвеев покивал, слушая ее, и, отходя к своему месту, бросил, Марселису через плечо:

— Скажи, чтоб присела к столу. Сам садись…

Анжелика ждала, что Матвеев и Марселис начнут обсуждать ее поездку в Турцию, но Матвеев обратился к седому, горбоносому человеку и сказал, указывая на

негоцианта:

— Вот, статьи в приказ подавал, чтоб не меняли в порубежных городах иностранным гостям золотые и ефимки на рубли, а прямо с иностранной монетой пускали б их в русские города. Наши перепугались, сказку подали, чтоб не делали этого.

— О, да, — подхватил Марселис. — Если иностранцам позволят покупать в России на свои деньги, они привезут много этих денег. Золото — всюду золото. Эти деньги все равно останутся на русском денежном дворе, а сейчас, когда казна на границе меняет золотой на рубль, а еоахимсталлер на полтинник, нам не выгодно. Негоцианты привозят мало денег, но и казна соберет меньше пошлины. В результате страдает торговля.

— Ну? Что скажешь? — спросил Матвеев седого и горбоносого сотрапезника.

— Подумать надо, посчитать, — сказал тот.

— Подумай, Корнила Яковлевич, подумай…

Человек, называемый «Корнила Яковлевич», оглянулся, и тотчас же из угла подскочил слуга и наполнил ему из пузатой фляги кубок.

— Будь здоров, Артамон Сергеевич! — поднял гость кубок, молча кивнул Анжелике и Марселису и стал пить, сохраняя на лице выражение глубокой задумчивости. Когда он со стуком поставил пустой кубок на стол, ответ был готов.

— Если пустить иноземцев с их монетой в русские города, то золотые монеты те скупят у них персияне, татары, армяне и кумыки и из государства вывезут, а если русские за товары свои какое-то число золотых монет возьмут, то золото то в розни в государеву казну не собрать. Да и скупать они во внутренних городах будут против архангелогородских цен вполовину дешевле.

— Люблю донских казаков! — воскликнул Матвеев. — На все руки умельцы! Бояре полгода думали, и купцы наши слово в слово такую же сказку подали. Понял, Марселис?

— Может быть, здесь и есть доля правды… — заговорил Марселис и принялся приводить какие-то сложные расчеты, но Матвеев уже утратил интерес к этому разговору. Он несколько раз зевнул, не прикрывая рта ни рукой, ни платочком:

— Ладно, ладно… Ты с делом каким-то…

— О, да!.. — и Марселис опять зашептал Матвееву что-то на ухо.

— Хм, хм, — хмурился Матвеев. — Ты ж знаешь… На Украине уже воюют… На Волге балуют…

Марселис шептал еще яростнее, взмахивая руками.

— Добро, — сказал утомленный Матвеев. — Есть один человечек. Но туда тоже путь не близкий. Надо б еще, только не нашего, не на государевой службе человека…

Марселис опять зашептал, указывая глазами на Корнилу Яковлева. Матвеев, усмехаясь, словно долго водил всех за нос и теперь вот решил открыться, поднял ладонь, отстраняя Марселиса:

— Корнила Яковлевич, человек мне нужен. Верный, преданный. Чтоб в огонь и в воду.

— У меня все такие, — глазом не мигнув, ответил казак.

— Надо, чтоб языки знал и обхождение. Сам понимаешь, — Матвеев кивнул на Анжелику.

— Есть и такие, — подумав, сказал Корнила.

— Уверен в них?