Антитезис
Шрифт:
— Во-от, — Вирджил поднял мясистый палец, — то, что предвыборные документы объективно должны быть лживы — это тебе не кажется серьезным?
Дима пожал плечами:
— А что делать? Это же не только у нас, во всем мире так. Ничего не поделаешь, очень большая часть населения не хочет вникать ни в программу партии, ни в предлагаемые ей законопроекты. Эта часть просто проголосует за ту партию, которая убедительнее остальных пообещает все мыслимые и немыслимые блага. И, если партия действительно хочет пройти в Думу, ей необходимо этот момент учитывать. И — врать. Не потому что в партии одни лжецы, а потому что другого пути — нет. Если бы никто не верил тупо предвыборным обещаниям, так и врать смысла бы
Вирджил почесал в затылке.
— Так может, дело в механизме выборов? В несовершенстве законов? Если издать закон, который будет прописывать контролировать соблюдение предвыборных обещаний? Может, вообще основная проблема России — несовершенное законодательство?
Дима задумался, вздохнул.
— Не знаю. Я всегда полагал, что основная проблема России — алчность и коррумпированность чиновников… Я и сейчас так полагаю, но теперь мне кажется, что коррупция не порок существующей системы, а ее порождение, если вы понимаете, о чем я. Стакан воды, вылитый на землю, находит кратчайшую дорогу к самой низкой точке. И здесь, по пересеченной местности нашей ментальности, кратчайшая дорога протекает через взятки и полезные знакомства. Совершенно нелепо требовать от воды, чтобы она текла по вершинам хребтов, а не по долинам. Совершенно нелепо издавать законы против коррупции при том, что и редактировать их, и продвигать в жизнь, и контролировать их соблюдение — будут те самые коррумпированные чиновники, против которых законы направлены. Это безнадежно.
— Короче, нужна революция.
— Нет! Да, законы плохи, потому что они сделаны чиновниками для самих себя в первую очередь. Да, половину высокопоставленных госслужащих давно пора отправить за решетку. Но дело же не в них, не в законах и не в социальном строе. Дело в ментальности. И с какой стати после революции все станет по-другому? Проблема в людях — пятьдесят на пятьдесят. На одного ветерана, действительно нуждающегося в квартире — одна жадная тетка, прописавшая в квартире своего двоюродного деда косой десяток родственников. Каким законом отсеять первых от вторых? По личным ощущениям? Но это же ложный путь — для того, чтобы система была эффективной, она должна быть саморегулирующейся, то есть, свободной от человеческого фактора. Социализм споткнулся именно на этом.
— А если допустить, что существует механизм, позволяющий отделить зерна от плевел? Честных ветеранов от нечестных теток?
— Механизм? — Дима удивленно уставился на Вирджила, — какой механизм?
— Машина Бланка, — Вирджил широко ухмыльнулся, — сначала давай определимся, кого от кого следует отсеивать. Не буду тебе пока забивать мозги теорией. Она тебя не минует, и не надейся, но это будет позже. А пока воспользуемся средневековой терминологией. Поделим все человечество на три группы, условно назовем их «чистыми», «порчеными» и «гнилыми». Ну-ка, как бы ты поделил всех людей на эти группы?
Дима пожал плечами.
— Как-то это… наивно… ну ладно. Чистые — это, видимо, всякие альтруисты. Мать Тереза там… блин, ни одного имени больше в голову не приходит. Гнилые — это, видимо, всякие тираны вроде Гитлера и Сталина. А порченые — все остальные. Так?
— Не совсем. Близко, но не так. Прелесть данной классификации в том, что она почти объективна. Определить, к какому классу принадлежит человек, можно вне его отношений с остальным человечеством. Просто по его отношению к самому себе. Поясню. «Чистый» человек живет в полном соответствии со своим сводом законов. «Порченый» — нет. Он, с тем или иным успехом и усердием старается жить в соответствии с ним, но у него не получается. И это — основное различие. «Гнилые», что самое забавное, также живут в соответствии со своими законами, и в этом они очень похожи на «чистых». Отличие только в том, что законы «гнилых» — эгоцентричны
— Хм. А «гнилые»?
— А «гнилых» надо уничтожать. Пользу обществу они принести не в состоянии.
— Допустим, все так. И что это за кодекс строителя коммунизма, которому должны соответствовать эти ваши «чистые»?
— Твой сарказм неуместен. Нет никакого общего кодекса. Я же сказал, классификация опирается на отношение человека к самому себе. «Чистый» знает, что он — чист. «Порченый» знает, что в нем есть червоточинка.
Дима нахмурился.
— И все? Так мало ли какой у человека внутренний кодекс? Взять вон Сталина — по вашей классификации он запросто «чистым» выйдет. А что — о своем комфорте он не беспокоился, коммунизм строил. Фигня какая-то, вот что я думаю. Что мешает «чистому» быть одновременно тираном и альтруистом, мечтающим железной рукой загнать человечество к счастью?
— Он сам себе и мешает. Непротиворечивая система ценностей может быть либо черной либо белой. Либо стопроцентный альтруист, либо не менее стопроцентный эгоист. Полутона — прерогатива «порченых». Как и душевные метания, и внутриличностные конфликты. Невозможно быть наполовину альтруистом, наполовину эгоистом — и жить в мире с самим собой.
— Ну ладно, — Дима устало махнул рукой, спор начал ему надоедать, — Сути проблемы это не меняет. Вот я — «чистый». Давайте, делайте меня президентом.
— Не-е, — Вирджил ухмыльнулся, — ты «порченый».
— И почему же?
— А то ты сам не знаешь? Хочешь сказать, что живешь в согласии со своей системой ценностей.
— Ну да.
— А как в нее вписываются три гигабайта фотографий голеньких мальчиков от восьми до четырнадцати лет?
— Что? — Дима вздрогнул и шагнул назад. В ушах зашумело. «Как? Откуда?» — К…какие еще фотографии!?
— Всякие. И не лень тебе их каждый раз переименовывать? От кого прячешь-то? От себя?
— Я…Я… вы что? Вы у меня в компьютере рылись?! Да какое вы право…
— Ты спросил, я ответил, — Вирджил со вздохом воздел очи, — да ты не дергайся. Что такого, дело-то неподсудное. Это, в сущности, даже порнографией не считается. И не надо меня ни в чем убеждать. Я и так отлично знаю, что разглядывая эти нежные попки, ты ни разу не позволил себе представить, как втыкаешь в них свой член.
Дима сдавленно пискнул и побагровел.
— Я знаю, что ты просто ностальгируешь по собственной, давно утраченной невинной юности, — безжалостно продолжал Вирджил, — ты себя ассоциируешь с этими голыми детишками и вовсе ничего такого, да-да. Те фотографии, где эротизма больше положенного, тебе в крайней степени отвратительны, это я тоже знаю… кстати, один из признаков латентного гомосексуализма.
Дима был раздавлен, жалок и в крайней степени себе отвратителен.
— Это… это возмутительно, — жалобно сказал он, — вы не имеете права копаться в моем компьютере.
Вирджил плотоядно усмехнулся:
— А с чего ты взял, что кто-то копался в твоем компьютере? Твое отношение к этим фотографиям я что, тоже из компьютера достал? Все намного хуже. Помнишь аппарат, который ты принял за томограф? Это и есть Машина Бланка — тот механизм, что отделяет зерна от плевел. Нужен нам твой компьютер! Мы в голове твоей покопались.