Антиквар
Шрифт:
– Зато я, кажется, знаю.
– Что именно?
– Откуда она узнала о портрете. Помнишь, в те годы очень популярен был журнал «Огонек» – единственный, по-моему, иллюстрированный журнал в Союзе.
– Ну, не единственный. Были еще «Смена», «Работница» и, по-моему, «Крестьянка». Да, и «Советский экран». Но «Огонек» – ты прав – был самым популярным. Особенно в интеллигентской среде.
– Верно. Так вот, корреспондент «Огонька» очень долго обхаживал отца на предмет интервью и вообще материала о коллекции. Тот сопротивлялся, не любил публичности, но сломался на возможности еще раз поведать
– Когда это было?
– Точно не помню. Но незадолго до их гибели. Это точно.
– Ну, вот еще один вопрос отпал. Понятно теперь, откуда Нина Щербакова узнала о том, что портрет не пропал, не сгинул, находится у вас. Узнав, она проникается идеей – допускаю, что маниакальной – во что бы то ни стало вернуть «Душеньку». Поскольку считает ее своей. Могу себе представить, что началось в семье. Больная просит, требует… Возможно, генерал Щербаков был той самой «птицей», навещавшей твоего отца. Если так, ему можно только посочувствовать – партизан сделал все, чтобы законным способом добыть «игрушку» для умирающей жены. Не вышло.
– И у тебя не вышло.
– Что такое?
– Генерал Щербаков не мог быть «птицей». Помнишь, старуха говорила тебе: отец был уверен – «птица» на самом деле может невозможное. Такая всемогущая «птица». А генерал Щербаков – почти в опале. Преподает в академии. Откуда ж у него доступ к запасникам Эрмитажа и Гохрана?
– А он врал с отчаяния.
– Он-то, может, и врал. Но отец его вранью не поверил бы. Ни за что. Слишком хорошо разбирался в людях, к тому же прекрасно знал «who is who» на имперском Олимпе.
– Ладно. Будем считать это первым черным шаром против новой версии. Неизвестная «птица» в нее не вписывается. Кстати, а ты не допускаешь мысли, что «птица» – сама по себе, а номенклатурный мальчик – сам?
– Допустить, конечно, можно. Но уж больно странное совпадение. Ладно. Давай дальше.
– Дальше, собственно, близится финал. Наблюдая за страданиями любимой девушки, кремлевский отпрыск готов решить вопрос любой ценой. Долго шляется под окнами вашей квартиры, понимает в конце концов, что одному не справиться. Где-то – это, конечно, вопрос, где и как, – однако ж находит сообщников. Настоящих уголовников. Выступая, таким образом, в качестве наводчика. За труды просит только портрет. И получает его, как известно. Остальное кануло вместе с двумя громилами. Все. Финал. То есть не все, конечно, – угроза разоблачения, еще страшней, надо думать, гнев родителя. Нервишки сдали, заперся, застрелился. Теперь – все.
– Однако опять же все – на момент убийства родителей. А дальше?
– Дальше… Щербаковы, понятное дело, затаились. Вернуть портрет – оказаться замешанными в истории с убийством и грабежом. Невозможно. Тут умирает больная мать – если помнишь, она скончалась тоже в 1978-м – похороны, всем не до портрета. Потом проходит время и как-то все забывается. Живут тихо, как мыши, два одиноких напуганных человека. Галина Сергеевна даже замуж ни разу не сходила – это, к слову, в подтверждение моей версии о любви. Потом умирает генерал. Потом она узнает, что больна. Тогда-то, возможно, – прости уж за банальность! – заговорила совесть. Перед
– Тут у тебя, любимая, возникает солидная неувязка. Потому что, с одной стороны, выходит, что у Галины Сергеевны заговорила совесть и она отдала портрет. С другой же – ей зачем-то потребовался липовый дневник, в котором она утверждает, что я буквально вырвал картину из ее слабых рук. Совратил старушку.
– Постой. Помнишь, Вишневский говорил, что дневник, возможно, писался для кого-то.
– Понятное дело. Для бравых ребят с Петровки. Чтобы наверняка знали, кого брать.
– Глупость. Выходит, она знала, что ее убьют… Нет, не для ребят с Петровки – для сообщника или обоих сообщников того мальчика. Не могу предположить, почему и как, но они каким-то образом выяснили, где портрет, и решили его заполучить.
– Через двадцать лет?
– Ну и что? Может, у них обстоятельства какие-то неотложные. Или, допустим, сразу после того преступления они загремели за решетку за какое-то другое. Теперь вышли. И пришли за портретом. Вот она и хитрила – для них писала дневник, в котором утверждала, что тебе известно про портрет и, следовательно, в случае чего его будут искать. А сама спешила избавиться от «Душеньки». Чтоб уж наверняка!
– Допустим. Зачем же тогда им понадобилось ее убивать, да еще таким эстетским образом? Громилы ведь – родителей, если помнишь… Ну ладно. И мало – убили, еще устроили инсценировку со временем, разбитыми часами и прочим.
– Чтобы приплести к делу тебя. Они же прочли в дневнике, что встреча была назначена на десять. Значит, в десять ты был у нее, забрал портрет. И она наверняка подтвердила это.
– Ну и?… Портрет у меня. Зачем убивать старушку?
– Да просто так. Они же профессиональные убийцы. За то, что отдала портрет, в конце концов. Ее – убить, тебя – подставить следствию в качестве убийцы.
– Слишком тонко для громил с двадцатилетним стажем. Они же не из новых, которые с образованием и тонкой психологической организацией.
– Это – в кино.
– Тем более.
– Выходит, ребятам с Петровки осталось только найти громил – и ты, милый, свободен как ветер.
– А Морозов?
– Так ведь Вишневский сказал, что видит свет в конце тоннеля.
– Ничего такого он не говорил.
– По смыслу – именно так.
– Что ж, получается – снова ждем Вишневского.
– Ждем. Но завтра ни свет ни заря – клянусь! – поеду по твоим старичкам-боровичкам. Поздравлять с праздником.
– Они в большинстве своем антикоммунисты.
На том и порешили.
Однако Лиза долго еще не спала – ворочалась, тревожилась непонятно о чем.
Стройная, убедительная на первый взгляд версия нравилась ей все меньше.
И непонятно было – почему.
Оттого, наверное, беспокоилась, тревожилась душа.
И не спалось.
Москва, 7 ноября 2002 г., четверг, 10.15
Он проснулся обычно – рано.
День был праздничный – хотя обозначен нынешний праздник был как-то не слишком внятно.