Антиглянец
Шрифт:
– Ребенку давно пора спать! А ты, Валера, как отец, не должен потакать!
Год назад я сняла квартиру, вырвавшись с боями из теплых родительских объятий, и теперь воздействовать на меня можно только точечно и исключительно по субботам. Семейный обед в выходные – на этих условиях я была отпущена на вольные хлеба.
– Твой отец не слышит, он тоже только что встал!
– Мам, ну сегодня хотя бы не ругай его.
Сегодня мы отмечали выход папиной книги – «Инженерные приложения теории случайных процессов».
– Как думаешь, котлеты сделать? Вы же с отцом любите котлеты. Или опять скажешь, что не ешь?
– Мамочка, ты сама решай.
– Я
– Нет, мам, не успела.
Марина Олейникова была старинной маминой подругой, еще со времен законспирированного химического НИИ, в котором они проработали лет двадцать пять. И жили мы в одном доме – серой кооперативной кишке, отстроенной в конце 70-х. Со Светкой, ее дочкой, я ходила в одну школу и дружила с первого класса.
Светку я не видела уже два месяца. С Олейниковой мы теперь не совпадали по времени – когда я приезжала с работы, в половине окон уже не горел свет и Светка, жившая по расписанию американского табачного гиганта, давно спала. В 7.30 выспавшаяся Олейникова уже приступала к своим сигаретам, а я едва успевала доехать до конторы к 11.00, удивляясь каждый раз, как у меня получается одновременно спать и рулить.
– Может, оливки еще открыть? Или маслины? Как ты думаешь?
– Мам, я куплю колбасу по дороге.
– Ты, как отец, никогда не слушаешь! Ладно, просыпайся. И смотри, не опаздывай, – все в четыре придут!
Я рухнула в кровать.
Черт! Проспала! Я металась по квартире в поисках образа. У нас бы сказали – look. Всю неделю я завешивала стулья снятыми впопыхах свитерами, джинсами и блузками, и теперь наступила расплата за легкомыслие: все, что я находила, оказывалось мятым или требовало дозы «Ариэля». Вид, то есть лук, был плачевный. Мои собственные вещи мне мстили – за то, что я слишком много внимания уделяла неродным, тем вещам, которые приносили в журнал, чтобы снимать в них звезд, и которые я облизывала, проверяя подписи под их, звезд и вещей, общими фотографиями: Ингеборга Дапкунайте, платье Salvatore Ferragamo, туфли Marni, Екатерина Гусева, пальто Hussein Chalayan, кардиган Burberry.
Я прославляла чужие гардеробы и коллекции, пока мои безымянные друзья прозябали в безвестности в тазах или на проволочных вешалках из химчистки. До меня квартиру снимал какой-то парень – ему тоже некому было стирать рубашки, но он хотя бы знал место, где это делают за деньги.
Эту квартиру нашла мне тетя Марина, которая после распада химической промышленности на составляющие переквалифицировалась в маклера. Искали долго. Всюду находили обои с цветочками, огромные плюшевые диваны и кресла, непонятно как втиснутые в однокомнатный метраж, лакированную мебель, обкусанную по углам. В принципе, в этом не было ничего страшного – у нас дома тоже сохранились раритетные серванты 60-х, которые, говорят, снова актуальны. Но я искала квартиру, в которой можно засыпать, не думая, сколько людей до меня дышали в этих стенах. Те квартиры, что мы посмотрели, были затерты, как старый халат, – их так интенсивно эксплуатировали, так много и густо в них жили, что никакой стиркой, никакой уборкой не стереть следы прежних съемщиков.
Тетя Марина внутренне сопротивлялась и тем самым тормозила процесс. Она не одобряла этих глупостей – снимать квартиру при наличии родителей с жилплощадью. Олейниковы ютились в двушке, а трехкомнатную на Таганке сдавали паре иностранцев. Как человек экономный, Марина не упускала случая пройтись по моему транжирству. Она, никогда не видевшая сериал «Секс в большом городе», почти дословно
Краснова, зарплата которой делилась в неравной пропорции – 30% на квартиру, 50% на тряпки и 20% на такси, – пилила меня каждый день.
– Нам, девушкам, надо жить в центре! Переезжай поближе ко мне.
Ленка снимала квартиру в известном композиторском доме на Маяковке, где до сих пор проживали обедневшие советские аристократы, частично разбавленные первой волной предпринимателей. Теперь в таких домах люди бизнеса квартиры не покупают. Зато сдаются они задорого. Мне там не нравилось – Садовое кольцо шумит круглосуточно, в окна заглядывают рекламные щиты и негде ставить машину. Но главное – в этой башне на берегу Садового было ощущение постоянной напряженности. Краснова жаловалась на бессонницу, но менять квартиру не планировала.
Ленка, приехавшая в Москву из Перми, как всякий неофит, не признавала компромиссов и боролась за исторический центр, надеясь, что когда-нибудь он ответит взаимностью – штампом с пропиской в пределах Садового.
Жить в центре – одно из условий, составляющих идеальный образ редактора глянца. В комплекте с фигурой и шмотками. Волкова и Затуловская давно купили серьезные квартиры в псевдоособняках в районе Остоженки. Полозова успела еще до глобального подорожания вселиться в старый дом на Бронной, вложив в это дело Мишкину квартиру и немаленький Мишкин же кредит. Островская являлась обладательницей трех комнат в фамильной коммуналке на Чистых прудах и имела шансы когда-нибудь ее расселить. Вере Голиковой, Иркиной ассистентке, папа купил однокомнатную студию в семьдесят метров недалеко от Смоленки.
Все, кто не жил в центре, либо собирались туда переехать в ближайшее время, либо скрывали этот компрометирующий факт своей биографии.
Мне скрывать было нечего. Я все разболтала сразу. В первый же день в журнале, не зная еще местных порядков, я простодушно отвечала на вопросы коллег. Потом поняла, что зря – завоевывать авторитет в журнале, имея в активе съемную квартиру в пятиэтажке и зияющий пустотами гардероб, очень сложно.
Была, конечно, малодушная мысль – поменять тихую хрущевскую деревню, где в выходные я выбиралась в ближайший магазин с хвостом на затылке и в простецком пуховике, на жесткий гламур центра. Но пока я не могла. Вечером, паркуясь у подъезда, всегда оглядывалась по сторонам – вдруг увижу знакомую машину с красивым номером. И каждый раз ругала себя, поймав на этой неконструктивной мысли. Но переехать отсюда все равно не могла. Пока не могла.
– Алена, ты как всегда! Мы полчаса тебя ждем!
Папа, мама, тетя Марина, ее муж Валентин Дмитриевич и моя подруга Светка уже сидели за столом.
– Юлечка, все хорошо, девочка вовремя приехала. Дочка, садись!
Все как всегда, все на своих местах. Родительский дом, островок стабильности в этом разрываемом хаосом мире, демонстрировал верность традициям. Салат посреди стола, бутылка водки для папы и Валентина Дмитриевича, вино для девочек, томатный сок и зеленый химический напиток «Тархун», которым папа окрасил все мое детство.