Ангрон: Раб Нуцерии
Шрифт:
Глаза Ангрона еще не успевают привыкнуть к свету, как рядом с ним умирает человек. На лицо юноши брызжет горячая кровь, которая почти ослепляет его, но все же он успевает отскочить в сторону от падающего тела. Сильнейшие гладиаторы сбились в стаю, разделяя и истребляя слабых и плохо вооруженных рабов, топчущих горячую пыль рядом с ними.
Ближайший боец с ревом обрушивает на юношу топор. Но его рука опускается медленно, невероятно медленно, и Ангрон с легкостью отступает от лезвия, как и от следующих трех размашистых ударов. Юноша замечает, что движения гладиатора
Он резко выбрасывает кулак и бьет гладиатора в сердце. Кость гнется и трескается со сдавленным хрустом. Гладиатор отчаянно хватает ртом воздух, но ему больше уже не вздохнуть. Удар оставляет в груди глубокую вмятину, и, когда юноша отводит кулак, его соперник валится на землю в предсмертных судорогах. Ангрон разжимает коченеющие пальцы на рукояти топора и вовремя успевает заблокировать летящую на него шипастую булаву.
В бою он почти не слышит рева толпы. Шум стихает до отдаленного шелеста прибоя на океанском берегу, чувствуется теплом на спине, которое вспыхивает каждый раз, когда топор Ангрона отнимает чью-то жизнь.
Тетис осязает омывшую его руки и грудь кровь — вязкие капли стекают по подбородку. Ощущения мальчика становятся его собственными: от дрожания топорища в руке, когда клинок сокрушает черепа, до жестокого болезненного укола глубоко в груди — отражения боли каждого убитого противника.
На землю повержен последний гладиатор. Он лишился оружия и рычит проклятия, уползая прочь по горячей пыли. Ангрон, стоя над ним, чувствует, как от покрытого шрамами ветерана бесчисленных побоищ волнами исходят отчаяние и страх. Это тот самый беззубый воин из оружейной. Поэтому юноша на миг колеблется и замечает нож лишь тогда, когда тот вонзается ему в живот по самую рукоятку.
Лезвие обжигает Ангрона холодом, и в тот же миг приходит боль, а затем и ярость. Ногой он отталкивает гладиатора в пыль, вынимает нож и бросает его на песок. Из бессвязных возгласов зрителей выделяется единственное слово — имя юноши.
«Ангрон! Ангрон! Ангрон!»
Юноша почти не чувствует веса оружия — оно лежит в руке как влитое. Сомнения уходят. В ушах грохочет кровь, и Ангрон опускает топор.
Видение содрогается. С земли поднимается пенящаяся волна тьмы и накрывает Тетиса. Мир переворачивается. Мощный поток подхватывает библиария и разбивает его хрупкое воплощение на множество мелких фрагментов, но в следующую секунду зрение рывком возвращается.
Арены больше нет. Чужой кожей Тетис ощущает прохладу и слышит тихий стук капель, падающих откуда-то сверху. Тьма здесь почти кромешная, но глазами отца библиарий четко видит свое окружение.
Сбившись небольшими группами, на полу сидят мужчины и женщины в изорванных одеждах и рабских кандалах. До него доносятся робкие голоса. Кто-то всхлипывает во сне.
Рядом с Ангроном сидит пожилой человек. Его лицо,
Тетис не знает, сколько времени прошло с момента, когда Ангрон нанес тот смертельный удар. Время в воспоминаниях течет вяло и постоянно меняет направление. Отец легиона вырос, стал выше и сильнее, и ранее непонятная речь теперь бегло льется с его губ.
— Кто эти люди, Эномай? — шипит Ангрон и сверлит взглядом потолок пещеры, будто может пронзить его взглядом до самой арены. — Что за чудовища способны заявиться сюда, чтобы позабавиться нашими муками?
— Чудовища? — Старый боец, которого он назвал Эномаем, тепло улыбается, что совершенно не вяжется с его лицом, изборожденным давними ранами. — Ты дитя с гор, верно? Ты в своей жизни не видел ничего, кроме вершин, пещер и горячей пыли. Ты не видел, где те, кого ты называешь чудовищами, спят и в каких условиях влачат существование.
Эномай меняет позу. Его суставы жалобно щелкают, и воин с ворчанием откидывается на стену пещеры рядом с Ангроном.
— А я видел. Я родился среди них. В трущобах, где царит одно лишь отчаяние. Каждый день мне приходилось драться с сородичами за кусок хлеба, меньший, чем вчера, зная, что выхода нет. — Он потрясает кулаком, позвякивая цепями. — Как и отсюда, будь уверен.
— Иногда, — старик кладет руку Ангрону на плечо, — иногда единственную отраду на всем белом свете ты можешь найти только в мысли, что кому-то другому еще хуже, чем тебе, что, как мрачно ни выглядело бы будущее, ты не на самом дне. Сомнительное утешение, но, чтобы выжить в этом мире, людям не приходится выбирать, откуда черпать силу. В том, что мы умираем, а они продолжают жить, есть единственный источник тех малых сил, что помогают им сопротивляться окружающей безысходности.
Эномай хмурится и отстраняет руку. Он глядит вниз, медленно сжимая и разжимая пальцы. Затем вновь поднимает глаза на юношу.
— Поэтому, Ангрон, — через некоторое время произносит старый гладиатор и складывает руки на коленях, — люди наверху не чудовища. Не растрачивай на них свой гнев, ибо в мире и так полно извергов, которые действительно его заслуживают.
13
— Он умрет?
Главный апотекарион «Завоевателя» купался в холодном стерильном свете. Галан Сурлак оторвался от созерцания неподвижного Ангрона и бросил на капитана Восьмой пылающий раздражением взгляд:
— Чем стоять тут без дела, Кхарн, лучше займись чем-нибудь полезным.
— Так. Он. Умрет? — с нажимом повторил тот и оперся кулаками о край стола, на котором лежал Ангрон, прямо напротив Галана.
Апотекарий вздохнул и распрямился, манипуляторы хирургеона втянулись в ранец за спиной.
— Да, Кхарн, рано или поздно, как любое смертное существо. Но в данный момент я почти уверен, что он выживет.