Ангел мой
Шрифт:
– Это надо же! – выдохнул он, глядя на жену.
Он пожал плечами, повернулся спиной, дошёл до конца комнаты, зашагал обратно.
– Надо же, – повторил он. – Она ещё смеет что-то говорить!
– Как?
– Да, она смеет высказывать своё мнение! Что же она себе позволяет, чёрт побери!
Эдме в бешенстве вскочила на ноги.
– Фред! Я не позволю тебе разговаривать со мной в таком тоне, – закричала она. – За кого ты меня принимаешь?
– Я принимаю тебя за бестактную женщину, и, по-моему, я только что имел честь тебе об этом сказать.
Он коснулся её плеча
– Ты у нас, кажется, образованная, ну-ка скажи, не припоминается ли тебе такое высказывание: «Не трогай нож, кинжал», – как там дальше, чёрт возьми?
– Топор, – сказала она машинально.
– Вот-вот. Именно, дорогая моя, не надо трогать топор. То есть ранить мужчину… бить его по самому больному месту, если мне будет позволено так выразиться. Ты усомнилась в моих мужских достоинствах. А это – самое больное место.
– Ты… ты выражаешься как кокотка! – запинаясь проговорила Эдме.
Она залилась краской и потеряла самообладание. Она ненавидела Ангела за то, что он не краснеет и ведёт себя всё так же высокомерно: стоит спокойно, с горделиво поднятой головой, и в теле его не чувствуется напряжения.
Твёрдый указательный палец снова упёрся в плечо Эдме.
– Позвольте, позвольте! Я, видимо, сильно шокирую вас, если сообщу, что, напротив, это вы разговариваете как шлюха. Тут уж сына Пелу обмануть трудно. В «кокотках», как вы выражаетесь, я, слава Богу, разбираюсь. И уж наверно больше, чем вы. «Кокотка» – это женщина, которая обычно устраивается таким образом, чтобы получить больше, чем даёт сама. Вы меня слышите?
Главным образом она слышала, что он перешёл с ней на «вы».
– Девятнадцать лет, белая кожа, пахнущие ванилью волосы, ну а потом, в кровати, закрытые глаза и повисшие руки. Всё это очаровательно, но разве это такая уж редкость? Вы считаете, что это редкость?
Она вздрагивала при каждом слове, и каждый новый укол подталкивал её к дуэли между самцом и самкой.
– Очень может быть, что и редкость, – твёрдо сказала она. – Но откуда тебе это известно?
Он не ответил, и она поспешила закрепить успех:
– Я видела в Италии мужчин гораздо красивее тебя. Они преспокойно ходят по улицам. Да, мне девятнадцать, и не мне одной, но и красивых парней сколько угодно, так что всё может устроиться и даже очень просто… Брак теперь – чистая формальность. И вместо того, чтобы бросаться друг на друга и устраивать нелепые сцены…
Он остановил её, покачав головой, чуть ли не с состраданием.
– Ах, бедняжка… всё это не так просто…
– Почему? Если постараться, можно развестись даже очень быстро.
Она говорила прерывающимся голосом девочки, сбежавшей из пансиона, и невольно вызывала жалость: откинутые со лба волосы, мягкий расплывчатый контур щеки и глаза, горящие тёмным огнём: глаза умной, несчастной и всё для себя решившей женщины на неопределившемся девичьем лице.
– Это не выход, – сказал Ангел.
– Почему?
– Потому что…
Он наклонил лоб, где брови заострялись острыми крылышками, закрыл глаза, потом вновь открыл их, поморщился, словно проглотил
– Потому что ты любишь меня…
Она обратила внимание лишь на то, что он снова перешёл на «ты», и на его голос, глубокий, немного приглушённый, голос их лучших минут. В глубине души она согласилась с ним: «Ведь это правда, я люблю его, и от этого никаких лекарств всё равно нет».
В саду зазвонил колокольчик к обеду, тоненький колокольчик, который существовал ещё до переселения сюда госпожи Пелу, – такие грустные и чистые колокольчики обычно звонят в провинциальных детских домах. Эдме вздрогнула:
– Ох! До чего же не люблю я этот колокольчик!
– Да? – переспросил Ангел рассеянно.
– У нас никаких колокольчиков не будет, у нас об обеде будет объявлять лакей. Что за странные привычки, точно тут семейный пансион… Вот посмотришь, у нас…
Продолжая говорить, она шла по зелёному больничному коридору, шла не оборачиваясь и, конечно, не видела, с каким обострённым вниманием Ангел вслушивался в её слова, сопровождая их немой полуулыбкой.
Ангел шагал лёгкой походкой, подгоняемый свежим дыханием ранней весны, которая чувствовалась пока лишь во влажном, порывистом ветерке и испарениях проснувшейся в скверах и садах земли. Время от времени он мимоходом поглядывал на своё отражение в стёклах: фетровая шляпа, надвинутая на правый глаз, очень шла ему, широкое лёгкое пальто, большие светлые перчатки, терракотовый галстук. Попадавшиеся навстречу женщины провожали его с безмолвным уважением, самые простодушные при встречи с ним прямо заходились от непритворного нескрываемого восторга. Но Ангел никогда не смотрел на встречных женщин. Он только что покинул особняк на улице Анри Мартена, оставив обивщикам весьма противоречивые, но отданные хозяйским тоном указания.
В конце улицы он глубоко вдохнул запах Булонского леса, принесённый на тяжёлых и влажных крыльях восточного ветра, и, ускорив шаг, направился к воротам Дофин. За несколько минут он дошел до начала улицы Бюжо и резко остановился. Впервые за полгода ноги его шли по знакомой дороге. Он расстегнул пальто.
– Наверное, я шёл слишком быстро, – сказал он себе.
Он сделал ещё несколько шагов и снова остановился, теперь его взгляд был устремлён в одну точку: в пятидесяти метрах от него с непокрытой головой и с верблюжьей шкуркой в руке консьерж Леа, Эрнест, обтирал медные фигурки на ограде перед её домом. Приближаясь к нему, Ангел стал что-то тихонько напевать, однако сам удивился, услышав звук своего голоса, сообразил, что это не в его привычках, и замолчал.
– Как поживаете, Эрнест? Всё за работой?
Консьерж сдержанно улыбнулся ему:
– Господин Пелу! Я так рад вас видеть! Вы совсем не изменились.
– Вы тоже, Эрнест. У хозяйки всё в порядке?
Разговаривая с Эрнестом, Ангел повернулся к нему в профиль и время от времени поглядывал на закрытые ставни второго этажа.
– Надеюсь, сударь. Мы получили от госпожи Леа всего лишь несколько открыток.
– Откуда же? Из Биаррица, наверно?
– Не уверен, сударь.
– А где всё же госпожа Леа?