Ангел-Хранитель 320
Шрифт:
К тому времени, как Сергей добегает до залегшего, огрызающегося огнем взвода, чадящая «косилка», истратив запас везения, тяжело врезается в соседний дом и замирает, наполовину погребенная под обвалом. Черный дым валит из отстреленного аварийного люка. Камни вокруг густо курятся пыльными облачками попаданий.
– Заноза, КОПа на перекресток, прикрыть летунов, – командует сержант Лапо. В отсутствие взводного он теперь самый главный. – Третье отделение, вперед, обеспечить эвакуацию.
– Вечно мы с краю, – огрызается на бегу Санчес. Втроем они зигзагами бегут вперед, словно у них горят пятки. Взвод позади открывает огонь прикрытия, полосуя очередями окна вдоль улицы. Толку, конечно, никакого,
Триста двадцатый выметывается на перекресток перед вертолетом, уже покрытый густеющим дымом завесы. Мечется под пулями, огрызаясь огнем. Огневые точки переключают внимание на новую цель. Робот скачет среди руин, уходя от прицельного огня. Тяжелые пулеметы вслед за ним выбивают из стен кирпичи.
Из-за ячеистой зеленой брони вертолет похож на огромного реликтового хищника. Из дымящего люка тряпичной куклой вываливается невысокий пилот в распахнутом шлеме. Одна рука у него висит безжизненной плетью. Хвостом волочится сзади оборванный интерфейсный кабель. Глаза – мутные озерца, глядящие в никуда. Он накачан стимуляторами до самых бровей. Санчес и Камински подхватывают его под мышки, бегом волокут в сторону от вертолета. Сергей падает под надежную сверхпрочную тушу, пристраивает винтовку между камней. Все по уставу. Он прикрывает эвакуацию. На самом деле ему глубоко фиолетово, дотащат летчика живым или нет. Он отчетливо понимает, что без поддержки им из этого дерьма не выбраться. А поддержка – вот она, дымит под обвалом. Он беспокоится за КОПа, танцующего среди разрывов. Часто бьет из подствольника по вспышкам выстрелов. Яркие шары плазменных разрывов даже через дым заставляют забрало шлема темнеть. Противно чиркают по вертолетной броне искры рикошетов. Близко. Пора сваливать. «Достаточно, уходи, – приказывает он Триста двадцатому. – Я прикрою». Тот молнией отскакивает за спасительный угол, напоследок наподдав из пушки по настырному пулеметчику.
Над головой внезапно оживает закопченный ствол здоровенной дуры – роторной пушки. Гудя, разворачивается в сторону улицы, обваливая кирпичную кладку. Сергей тупо смотрит на него. Матерясь, оставляет винтовку, подтягивается, вкатывается в люк. Легко сказать – вкатывается. Такая большая снаружи, внутри «косилка» представляет собой какую-то тесную нору, скорее, технический лаз для обслуживания и эвакуации. Остальное забито оружием и механизмами. Пригнувшись, Сергей с трудом протискивается через тесный проход. Сыплют искрами разбитые панели и перебитые кабели. Белыми клочьями свисает с потолка пожарная пена. Нудно жужжат аварийные зуммеры. Что-то, едко шипя, тлеет под панелями пола. Машина умирает.
Оператор висит в полукруглом темном отсеке, весь в прозрачном коконе из эластичных подвесок. Он слепо крутит головой в огромном шлеме. Руки по локоть погружены в ячейки тактильного управления. Сергей толкает его в плечо, кричит через динамик шлема: «Сэр, надо уходить! Тут нельзя оставаться. Я вас прикрою». Оператор слышит его. Дергает плечом. Отчетливо качает головой: «Я остаюсь. Не хочу. Уходи». Сергей только сейчас замечает, что пол ячейки густо залит кровью из перебитых ног. Как он держится? Видимо, только на стимуляторах. Оператор уже забыл о Сергее. Он живет в своем, видимом только ему мире. В своем радужном предсмертном сне он снова летит над ровными квадратиками домов. Он шевелит стволом и открывает частый огонь, сотрясая тело железного зверя крупной дрожью. Сергей кивает бесчувственной спине. Ему кажется, что он понял. Каждый вправе умереть так, как хочет. Он уважает это право. Он прикасается перчаткой к чужому плечу, тихо пятится назад, вываливается наружу. Подхватывает винтовку. Быстро перебегает за угол. Пригнувшись, семенит к позиции взвода. КОП топает рядом, закрывая его корпусом.
Подыхающий
«Интересно, как бы я хотел умереть?» – мелькает на бегу идиотская мыслишка. Глаза ощупывают руины. Умирать тут, среди камней, с глоткой, забитой пылью, почему-то не хочется. Умирать надо среди сочной садовой зелени. Желательно у моря. Хотя… Умирать не хочется и там.
Сергей не добегает до взвода каких-то пятьдесят метров. Нечеловеческое чутье КОПа заставляет его прыгнуть в пролом стены. Вслед за ним вваливается Триста двадцатый. Сергей еще катится вниз по перекошенной плите пола, когда небо обрушивается на землю. Беззвучный удар вышибает из легких воздух. Бетонный пол огромным батутом раскачивается вверх-вниз. В звенящей тишине крошатся стены и плавно оседают перекрытия. Ослепительный белый свет на мгновенье останавливает калейдоскоп обломков. Повисают в воздухе кирпичи и куски бетона. Радужно искрится завеса пыли. Потом свет резко гаснет. Как будто где-то щелкают выключателем. И вот он уже – долгожданный конец. Наступает темнота.
23.
Тишина. Звук падающих капель. Шелест мокрой травы под ногами. Голос над ухом режет слух:
– Едва успел. Извини брат, у нас тут тоже бюрократия. На все вызовы не успеваешь вовремя реагировать.
Вокруг чернильная темнота. Нет, не так. Чернильная, значит черная. А черный – тоже цвет. Тут темнота какая-то бесцветная. АБСОЛЮТНАЯ. Сергей пытается разглядеть говорящего. Пытается поднести к глазам руку. С удивлением обнаруживает, что забыл как это делается. Так и висит чурка чуркой не понять где и не понять в чем. Пялится невидящими глазами в никуда.
– Ты тоже хорош. – выговаривает ему голос. – Мог бы и не играть в героя. Вдруг я не успел бы? Понимаешь, о чем я?
Сергей кивает. То есть, думает, что кивает. Собеседника, похоже, его реакция устраивает. Голос веселеет, становится более развязным. Жалуется.
– Вы, люди, так расплодились, что приходиться работать с постоянной перегрузкой. Мыслимое ли дело – только у меня вас уже больше ста тыщ! Я физически не успеваю за всеми присматривать. Пока вожусь с одним, остальные тут же начинают делать глупости. Жениться. Красть друг у друга. Писать дурацкие книжонки. Играть в войну.
Если бы у Сергея был рот, он бы непременно его открыл. В башке теснятся хороводы вопросов. Выбрать бы хоть один.
– Слушай, а ты кто? – силится спросить он.
– Мог бы и сам догадаться, – обижается голос. – Я о тебе был лучшего мнения.
– Скажи, – торопится Сергей. – А те, что сегодня умерли, они что, получается – просто тебя не дождались?
– Почему именно меня? Я тут не один. У нас, брат, тут такая вертикаль… Словом, полная бухгалтерия…
– А те, в которых мы стреляли? – допытывается Сергей.
– Слушай, ты думаешь, ты один такой умный!? – возмущается голос. – Меня, между прочим, уже ждут. Не задерживайте очередь. Ладно… Тут такая петрушка. Каждому свое. Кто хочет умирать – умирает. Кто хочет жить – живет. Каждому воздается то, что возжелается. Если успеваем, конечно. А так – что выйдет, то и получается. Те, кого ты убил, рождены, чтобы умирать во славу Демократии. С большой буквы. Так что ты им сегодня услугу оказал.
– Получается, те из наших, кто сегодня умер, просто недостаточно хотели жить?