Андре Ситроен
Шрифт:
Компания «Де Бирс» будучи монополистом на рынке алмазов, делала все, чтобы цены на драгоценные камни не снижались. Причин для этого было, по крайней мере, две. Первая — шкурная: не допустить снижения доходов компании.
Вторая причина была более фундаментальной: беспокойство за судьбу человечества. И тут нет никакого ерничества. Уже был известен печальный пример того, как изменение цен на драгоценные металлы привело к европейской катастрофе.
В 16-м веке Испания наводнила Европу дешевым американским золотом, в результате чего драматически упали цены на серебро. Европейская экономика, базировавшаяся на серебряном денежном обращении, «обвалилась». Результатом стало всеобщее обнищание.
Удешевление алмазов было равносильно попытке ограбить всех европейских монархов и владык сразу. Какой «битвой народов» это бы отозвалось, представить можно, но страшно.
Стабильно высокая цена на рынке драгоценных камней поддерживалась придуманной системой реализации продукции. Не ограненные алмазы продавались только в Лондоне, всего десять раз в год и только избранным контрагентам. Каждый из покупателей получал партию камней по определенной цене (приблизительно 2.5 млн долларов). Торг был не уместен. Перепродажа запрещалась. Тех, кто от покупки отказывался, на следующую встречу могли и не пригласить.
Благодаря такой политике продаж мировые цены на бриллианты оставались высокими и практически неизменными. Между тем, количество алмазов на рынке увеличилось. Следовательно?.. Следовательно, открылся дополнительный спрос на этот дорогой товар.
Бриллианты всегда были символом высшего общественного статуса. К середине девятнадцатого века в Европе и в Америке появилось уже достаточное количество богатых людей, которые могуществом своим не уступали королям и герцогам. Они без труда могли потешить свое самолюбие, покупая украшения, которые не всякий монарх мог себе позволить.
Люди эти были к тому же очень практичными. Сверкающие камни оказались еще и прекрасным средством для вложения денег. Средством компактным, практически вечным и к тому же все время повышающимся в цене. Вкладывать в драгоценные камни оказалось выгоднее, чем в недвижимость, выгоднее, чем в произведения искусства!
Те же самые богатые покупатели ввели еще один обычай, который пришелся по сердцу женщинам: жених дарил невесте обручальное кольцо с бриллиантом. Или с бриллиантиком, если большой камень был не по карману. Этот рынок сбыта прозорливо наметил еще основатель компании «Де Бирс» Сесиль Родс, который считал, что на продажу надо выпускать столько алмазов, сколько свадеб играется в «цивилизованном» мире.
Благодаря открытию южноафриканских месторождений расширился еще один рынок. Алмазы не ювелирного качества стали широко применяться при производстве горных работ, а также как сверхпрочные резцы в машиностроении, стекольной промышленности и при обработке камней.
Изменение на алмазном рынке изменили и географию этого рынка. Если прежде центром продажи алмазов был Лондон, то теперь он переместился в Париж. В самом большом городе Европы покупателей было больше, и покупатели были богаче.
Элита торговцев драгоценными камнями составляли всего несколько десятков человек, которых связывали между собой очень доверительные отношения. Ведь в ювелирном деле главное — быстрота реализации. Высокая стоимость сырья не позволяла готовой продукции залеживаться у изготовителя. Следовательно, многие сделки на миллионные суммы заключались «под честное слово». Профессиональные связи закреплялись личными, семейными и религиозными узами.
Отец нашего героя, Леви Ситроен (1842–1884), принадлежал именно к элите торговцев драгоценными камнями. Он был совладельцем двух предприятий по обработке и продаже алмазов. Кроме того, ему принадлежала часть компании по торговле бриллиантами и драгоценными камнями в Нью-Йорке. Стоимость заокеанской
Поэтому нет ничего удивительного в том, что Леви Ситроен с молодой женой поселился в самом роскошном районе французской столицы. Вскоре после его рождения младшего сына, Ситроены сняли более вместительную квартиру на соседней улице Шатоден (Rue de Chateaudun) в доме номер 5.
Быть настоящим французом
Весь мир ненавидит евреев и терпит их, только когда они богаты.
К тому времени на европейском небосводе Франция сияла яркой звездой. Звездой свободы, равенства и братства. Во имя этих высоких идей в 1793 году Франция круто разделалась со своим королем и с королевским семейством. Вместе с королем революция упразднила сословия и религиозные ограничения.
Раньше быть французом значило быть подданным короля Франции. И лояльность государю довольно тесно увязывалась с исповеданием господствующей религии. Все иноверцы автоматически оказывались ограниченными в правах. В королевской Франции, например, только переход в католичество превращал евреев и протестантов-гугенотов в настоящих французов. Париж по-прежнему стоил мессы!
Итак, революция провозгласила свободу, равенство и братство. Но со дня штурма Бастилии прошло не так уж много лет, и обнаружилось, что эти идеи, сами по себе вполне хорошие, совсем не годятся для сплочения народа, а особенно, когда требуется воевать за правое (а какое же еще?) дело. Наполеон Бонапарт, который разным наукам был учен, но профессионалом стал в науке военной, раньше других понял, что солдаты гораздо охотнее идут в бой за «своего императора и за великую Францию», нежели просто «за великую Францию». И с этой точки зрения королевская корона оказывалась незаурядным головным убором, который он не замедлил примерить на себя.
Если бы Бонапарт просто пристроился последним к шеренге царствовавших Францией королей, так бы и вошел он в историю своей страны очередным «тираном» или «узурпатором». Но в том-то и дело, что вместо абсолютистского принципа «государство — это я» он провозгласил: «государство — это мы». И над всеми гражданами Франции, включая императора, поставил единый для всех закон, уже упомянутый гражданский кодекс («кодекс Наполеона»). Таким образом, абстрактное понятие «великая Франция» наполнилось очень конкретным содержанием.
Над заполнением же зияющих лакун, образовавшихся в истории после удаления из нее «тиранов», принялись спешно трудиться ученые, политики и писатели.
Худо-бедно, в головах людей, населявших территорию самой большой страны в Европе, возник миф о том, что они — потомки свободолюбивых и смелых галлов, давших когда-то прикурить даже великой Римской империи. И в последующие века прославленных замечательными военными победами. При некотором насилии над здравым смыслом в это могли поверить и рыжие бретонцы, и чернявые, горбоносые жители Средиземноморского побережья, и диковатые гасконцы, и благоразумные жители Эльзаса, каждый второй из который мечен был немецкой фамилией. Тем более, что все они — кто хуже, кто лучше — изъяснялись на общем языке. За что отдельное спасибо следовало бы сказать кардиналу Ришелье (1585–1642). Это он в 1635 году создал Французскую Академию для того «чтобы сделать французский язык не только элегантным, но и способным трактовать все искусства и науки». Выдающийся политик и трезвый государственный деятель, Ришелье вполне резонно считал, что единый язык наряду с абсолютной властью короля и католической религией будет совсем не лишней скрепой в созидаемом его трудами государстве.