Анди. Сердце пустыни
Шрифт:
— Меня больше беспокоит другое, — отмахнулся Орикс, — за каким-таким праздником они поперлись за сотню километров от своего дома. И я боюсь, — наклонился он к уху Жарка, — что жертвой на этом празднике будем не мы, а наша рабыня.
Слуга испуганно ахнул, зажал ладонью рот, помертвел и замотал головой:
— Нет!
Первое, что увидела Анди, открыв глаза, было склоненное над ней лицо нудук.
— Бабушка Дук, — удивленно прошептала. Она была единственной, кто звала ее так, и нудук почему-то позволяла.
—
— Попей, — попросила вторая, находящаяся в палатке женщина, поднося к губам девушки кружку с водой.
— Мама?! — выдохнула с болью Анди, ощущая, как слезы подступают к глазам.
— Пей, доченька, пей, ни о чем не беспокойся, все теперь хорошо, мы рядом, — и женщина прерывисто выдохнула, отворачиваясь.
Анди глотнула теплой воды, и первый же глоток дал понять, как сильно ее мучала жажда. Она, преодолевая слабость, села, приняла из рук матери кружку и начала жадно пить, мешая воду со слезами.
А кровоточащее сердце выталкивало из себя отравляющие душу воспоминания:
«Ты чужая пескам».
Застывшее лицо матери. Отчужденный взгляд. Сгорбленные плечи отца — его взгляд она поймать так и не смогла.
«Мы надеялись, со временем пустыня примет тебя, но наш путь не стал твоим. Останешься здесь — погибнешь. Тебе придется уйти».
Голос нудук звучит точно шелест песка, скатывающегося с бархана.
«Когда?» — собственный голос дрожит.
«Рассвет застанет тебя в дороге».
Вот так. Без объяснений. Без выбора. Без надежды на возвращение.
Она была единственной дочерью в семье. Ее родители приняли чужое дитя, потому что не могли иметь свое. Анди поняла это лишь оказавшись в рабстве. Видела, как пары приходили в отсек, где держат детей, как выбирали себе ребенка, точно одежду в лавке. И мысль, которую она упорно отгоняла все эти годы, не замечая разницу между собой и троглодами, утвердилась, наконец, в сознании: она чужая племени не по слабости духа, а по крови. Ее семья ей не родная. Не только она чужая им, но и они ей.
— Поплачь, милая, — теплые руки матери обняли, привлекая к себе, и Анди задохнулась рыданиями.
Троглоды плачут редко. Слезы тоже вода и расходовать их попусту — гневить богиню. Но сейчас Анди выплескивала со слезами боль рабства, ужас смерти и обиду.
— Прости нас, доченька.
Шершавые руки, которые она так любила в детстве, гладили по волосам. Анди вдыхала знакомые ароматы кислого козьего молока, трав для чая, приправ, которыми пропиталась палатка. Она словно вернулась назад, в детство, только вернулась не прежняя Анди.
Девушка отстранилась от рук матери. Отставила пустую кружку. Вытерла лицо платком. Спросила, глядя в глаза нудук.
— Где аргосец?
— Да что ему сделается? — пожала плечами бабушка Дук. Улыбнулась, отчего ее лицо сделалось похожим на высушенный финик. — Лежит, отдыхает. И пусть дальше спит. Проснется — искать тебя кинется. Лучше ты сама к нему сходи
— Праздника? — зацепилась за последнее слово Анди.
— Многие сегодня пришли тебя поприветствовать, — закивала мать, улыбаясь. Она протянула руку, положила ладонь на запястье дочери, словно не веря, что та сидит рядом. У девушки дрогнуло сердце. Радость матери казалась искренней.
— Слышишь? — женщина чуть откинула полог палатки, и звуки голосов, смеха, ритмичных ударов в барабан и мелодичного пения флейты внеслись внутрь вместе с ароматами дыма, копченого мяса и свежих лепешек. Рот девушки сразу наполнился слюной. Она была голодна так, как бывает голоден лишь живой человек. Значит, точно жива. А смерть… Нет, она не могла ей почудиться.
— Почему? — спросила, ощущая, как тело начинает дрожать, а изнутри расползается смертельный холод.
— Жуй! — и нудук сунула ей в рот комок чего-то мягкого. Анди раскусила, ощущая, как рот начинает гореть, а слюна становится чудовищно горькой.
— Первые дни ты будешь помнить о смерти. Чагрыш поможет прогнать тень того мира. Я приготовила достаточно для тебя.
— Бабушка Дук, — Анди с трудом заставила себя проглотить вяленые листья чагрыша, и желудок сразу запекло, — зачем вы здесь?
— Встретить и поприветствовать дар-дук, — ответила женщина, смотря проникающим в душу взглядом. Потом моргнула, вздохнула и призналась: — Не думала, что дождусь. Знаю, тебе пришлось нелегко. Хайда — ужасное место. Ветер мне приносил вести о твоей храбрости, о том, что не сдалась в рабстве, что осталась свободной душой. Ведаю о том, что волшебные звери выбрали тебя. Вижу следы встречи с вестником. Чую, что аргосец не просто так заботится о тебе. Да и твое сердце тянется к нему.
Анди сидела, оглушенная. Дар-дук? Повелевающая песками? Избранная богиней?
Подняла неверящий взгляд на нудук.
— Обида все еще застилает тебе взор, — вздохнула женщина и начала рассказ: — Много лет назад мы подобрали тебя вдоль пути. Ты была крошкой, которую выкинул караван, посчитав мертвой. Мать уже тогда отметила тебя, и привела нас, чтобы мы смогли позаботиться о тебе. Я видела силу, которая спала внутри маленькой девочки. Твои родители взяли на себя большую ответственность — воспитать дар-дук, взамен поклявшись не иметь других детей. Они же принесли свою любовь в жертву, выгнав тебя из племени, когда пришло время. Твоя сила, дар-дук, все же была чужой, и чтобы пробудиться здесь, в пустыне, ты должна была умереть.
— И возродиться в песках, — закончила мать, смотря на Анди с безграничной любовью и гордостью.
— К чему же они готовятся? — бормотал Жарк, пытаясь по обрывкам чужих слов, по жестам, по выражениям лиц проникнуть в преступный замысел троглодов, а что он преступен — слуга не сомневался.
— За добрыми делами не тащатся за сотни километров, не выгоняют девочку из племени, не допускают, чтобы она оказалась в рабстве, а теперь праздник у них, видите ли, — горячился Жарк, выплескивая свою злость на сидящего рядом Орикса.