Анчутка

Малых Алексей

— Позаботься о ней, и глаза с неё не спускать, — передал Сороку в руки верного конюшего.

Уже сделав пару шагов в сторону палатки отца, вернулся к эти двум и, торкая пальцем в девицу и как-то странно пыхнув, перевёл палец на Федьку:

— Я с тобой потом поговорю! Понял?

— А я при чём? — заговариваясь тот проверещал в след убегающего боярина. — Шо я? Она сама убёгла. Как шо, так сразу Федька виноват, — бурчит, а сам взгляд от Сороки прячет, осторожно под локоток ту поддерживает, а сам в свитку её вцепился, чтоб если дёрнется, далеко не ушла.

Отпустил только, когда до

палатки дошли. Сорока прям провалилась в тюфяках, испытывая настоящую негу и, с неподдельным блаженством вытянувшись на них, замурлыкала:

— Сейчас бы юшки горячей, а то продрогла.

— Будь сделано, — отчеканил Федька.

Проворный конюший юркнул сквозь полы палатки, пробежал мимо дружинников, собравшихся возле мертвяка, у стряпчего выпросил самой наваристой юшки с куском козлятины и ситного хлеба с канопкой узвара на меду. Назад шёл не торопясь, бережно, чтоб не расплескать всё, поддерживая за сучёную ручку щанки (горшок наподобие двоеплодной вишни, перевязанные между собой верёвкой или соединённые глиняной ручкой), да только вошёл в палатку, как стрелой обратно выбежал.

Недолго он бегал по опушке, среди палаток малых и великих. Заметил её издали. Ещё бы не приметить — малявка какая-то прыгает возле мужей ратных, пытаясь тех растолкать. А те в свою очередь отталкивают её, нервно гаркая.

Придерживая своё плечо, Олег склонился над трупом. Его лицо было обезображено, руки раздроблены, и вообще он больше был похож на мешок с костями нежели на кого-то другого. Даже Сорока, которая безуспешно пыталась пробиться сквозь плотное кольцо витязей, навряд ли его узнала.

— Уберите её уже отсюда, — гаркнул Олексич.

— Федька, займись ей, — вполголоса распорядился Мир вечнозевающему конюшему, из под опеки которого в который раз Сорока убегает.

Сорока совершенно не желала уходить. Она толкалась и брыкалась, чтоб пробиться, желая хоть единым глазком глянуть на него, удостовериться в его смерти лично, но эта стена, сомкнувшаяся над убитым, не давала возможности протиснуться. А тут ещё Федька, выслуживаясь перед хозяином, отволок назад.

— Ты сказала, шо одёжу изодрала, когда с Лютым гоняла — выходит обманула?! Да шо ты за человека такая, а? Мирослав Любомирович тебя оберегает как зеницу ока, гостинцы тебе передаёт, заботится— от работы тяжёлой бережёт. Не хочешь яблоки — вот тебе смоквы, не хочешь в терему спать — иди в книговницу. А у него, между прочим, свадьба скоро, а невесту всё ж не так как тебя привечает. Тебе это ни о чём не говорит? — без остановки трындел конюший. — Ну шо ещё? — услышав шмыганье носом, наконец, посмотрел на мокрые от слёз глаза Сороки и тут же свои опустил, всегда так делая перед ней, боясь встречи глазами. — Ты тоже думаешь, шо это Храбр? — спрашивает, а та покрутила в разные стороны головой. — И я не верю, — оглянулся по сторонам, мимолётно размышляя о чём-то, а потом махнув рукой, произнёс:

— Добро, только поклянись своим батюшкой, что с места не двинешься. Я постараюсь, что-нибудь разузнать.

Сороке ничего не оставалось делать, как смиренно сидеть в палатке Мирослава и дожидаться Федьку, который, как только усадил ту на мягкие тюфяки и впихнул в руки щанки, побежал назад, обещая принести вести, как только

что-либо разузнает. На этот раз убежать Сороке не предвиделось — два амбала с обнажёнными мечами охраняли вход, не с упуская своих соколиных глаз с ряженой девицы, да ещё и клятва данная Федьке на кресте.

Сорока выглядывая сквозь щель сомкнутых пол палатки, куталась в пыльник. Она безрезультатно пыталась согреться, испытывая невообразимый озноб, и всё же внимательно следила за настроением собравшихся дружинников, пытаясь услышать, даже через такое большое расстояние, о чём те говорят.

— Это половец, не иначе — у них опушка на стрелах всегда имеет округлый срез и трёх лопастная. А ещё вот этот узел, — тысяцкий Олегу показывает маленький узел под булатным пером стрелы из колчана, что принесли вместе с мертвяком. — Стрелы они делают иным способом, не как мы.

— Храбр тоже так делает, — заметили в толпе.

— Я бы сказал, что это и есть его стрелы.

— Один в один! — кто-то распознал их. — Я сам ни раз смотрел, как он их мастерит.

— Наконец нашёлся, — кто-то пнул мертвяка в бок, но тот лишь слегка поколыхался, ничего не отвечая. — Ах ты, мразь! — последовали плевки в его сторону.

— Одним словом — шкура продажная! Гадину на груди пригрели, — гудели мужи ратные.

— Да не может быть, что это Храбр! — вставил и Олексич. — Он в разъездах бился с ними. Стольких укокошил! В последнее время ватажники даже утихли! Да и к Олегу прислушивался, вечно в глаза тому заглядывал, словно сын отцу!

— Но может он за этим и проник к нам в детинец, — произнёс свои предположения Гостомысл, но явно высказываясь за Военега, потому что в этот момент скосился на него. — Он с ним сблизиться хотел… Там не удалось наместника убить, так он здесь решил…Заманил на охоту… — навязчиво давил на окружающих его воинов.

— Только не подрассчитал чуток — стрела под копыта Лютого упала.

— Но всё же ему удалось навредить наместнику, — загомонили наперебой.

— Плохой из Лютого заряжающий: то на дыбы от стрелы встаёт, то от куропатки бежит сломя голову.

— Сорока тоже сказывала, как тот галопом носился, — поддержал кто-то.

— Сдался вам этот конь! Он тут ни при чём, — загалдели. — А вот Сорока вместе с этим степняком пришла! — не унимались дружинники, давно и её подозревавшие в чём недобром, и явно с чей-то указки.

— Она здесь ни при чём! Её тоже… — видя медления Мирослава и не понимая его бездействие, возмутился Извор, и осёкся не договорив, но всё же взгляды северских да и полян, прибывших превеликим числом в Курск ради именин, приникли к нему.

— Договаривай, сын, — надавил голосом воевода, одарив Извора не менее тяжёлым взглядом, допытывая того, понимая, что он что-то скрыл.

— …он верно и её обманул. Он скорее всего просто воспользовался ею, чтоб проникнуть в детинец. Она его и не сразу признала. И идти она сюда не хотела. Когда мы её в город вели, она путы сняла и убежала бы, сам видел, только Храбр не дал ей, и потом тоже убегала, только он её возвращал в детинец.

— Может и верно, — опять загалдели. — Она избегала его вечно, а он за ней по пятам ходил, как сыч надутый. А последнее время даже и не говорили они.