Анчутка
Шрифт:
— Не думаю! — в ответ огрызнулся Извор и обратился к двоюродному брату который с лёгкой усмешкой наблюдал за всей этой перепалкой. — Мир, а я был против, чтоб он был моим побратимом! Видишь, какая у него благодарность?!
Наверное, в глубине своей души Манас действительно понимал, что не успел бы — он и в правду не рассчитал своих сил и, самонадеянно полагаясь на удачу, действовал крайне опрометчиво, что могло стоить ему жизни. И от этого в большей степени ему было нестерпимо тяжело сейчас оставаться среди дружинников, разделять это ликование новоиспечённых братьев — широко развернув
— Идём, — сдержанно бросил Сороке, проходя мимо неё.
Злоба и негодование стремительно рвались наружу. Лишь понимание, что Сорока следует за ним, останавливали Манаса, чтоб не дать им изрыгнуться наружу. Как же он хотел сейчас обернуться и получить спокойствие, утонув в её голубых, почти прозрачных озёрах. Как он хотел заключить её в свои объятья, чтоб затихли все его треволнения. Уже возле наместничьего подворья он резко остановился и обернулся назад, чтоб наконец признаться в своих чувствах к ней. И как же он был удивлён не обнаружив Сороки рядом.
15. Убийство
Извор одиноко лежал на нарах. Его загорелое лицо изломалось, когда он попытался приподняться на здоровом плече и лишь оторвавшись на немного от своего жёсткого ложа, тут же брыкнулся назад не сдержав протяжный стон. Благо никого не было рядом, чтоб засвидетельствовать его немощь — Храбр видно ушёл спать на сеновал к своей Сороке, утомлённый невольными кряхтениями раненного. Мир где-то задержался, словно о друге своём верном позабыл, а может с докладом у отца.
Неожиданно, оказавшегося в полном одиночестве, молодого дружинника постигло тоскливое уныние, и как-то разом накатило и саможаление. Уже тысячу раз Извор раскаялся в том, что прогнал Зиму, предложившую осмотреть его рану, сославшись, что скоро поправится и там нет ничего серьёзного, что конечно же было не правдой; что всю дорогу бравировал перед ратниками, идя верхом, а когда усилился жар, свалился вдобавок с коня, чем насмешил всех северских — благо отец не видел, а то бы опозорился и перед ним, хотя сейчас Извора меньше всего интересовало, что тот о нём думает — но почему же так остро самого коробит любая мысль о его мнении? А потом ему пришлось провести весь оставшийся путь лёжа на возу — Мир настоял. А ещё пытаясь унять свою лихорадку, Извор тайком искупался в Сейме.
Рука уже почти не двигалась, спина слева, куда пришёлся удар булавой, горела. Пульсировало так, что как казалось Извору, разорвёт его всего.
Так и не поднявшись, Извор потянулся к турабарке возле нар, на которой стоял кувшин с водой. Напиться ему не было суждено — лишь только захватив шершавые глиняные бока здоровой, но крайне ослабевшей рукой, Извор не удержал его, и тот выскользнул из пальцев и опрокинувшись упал на глиняный пол. Сожалительным взглядом полянин молча смотрел, как живительная влага растеклась, став грязной, в ночи она казалась чёрной и непросветной. Такой же непросветностью окрашены все думы болящих, не видящих своим страданиям конца.
Возле двери послышались шаги. С неприсущим для храброго дружинника страхом, Извор закрыл глаза, притворившись спящим, чтоб не выдать себя, не показать свою немощь — то чего боятся воины. Верно Храбр вернулся или Мир наконец решил проведать своего друга—
" Чего ему нужно? — Извор терпеливо выжидал, пока тот наконец свалит к своим нарам. — Даже не поблагодарил. Весь путь до Курска слова даже не сказал, не побеспокоился, как я себя чувствую! А я между прочим за него эту булаву принял!!!"
От обиды, клокотящей внутри Извора, жар лишь усилился. Он понудился открыть глаза, чтоб уже гаркнуть по своему обыкновению, но в тот же миг на его высокий лоб легла холодная рука, тонкая, явно не мужская. "Зима?" — радостно мелькнуло в голове у Извора. Теперь осталось лишь проснуться, более-менее правдоподобно. Только веки сковало, а когда наконец Извор смог их размежить, всё казалось мутным пятном, а протереть глаза — выдать себя и признаться в притворстве, чем поставить себя в неудобное положение. Придётся дальше притворяться. Хотя может и не придётся— постепенно испарялись и его последние силы. Он хотел что-то сказать, но губы слиплись. Досадливо вздохнул, когда хладная рука отольнула ото лба.
Журчащие звуки ударяясь о стены и витая в тёмной клети звеняще сообщили, что женщина что-то отливает из кувшина, верно принесённого с собой. Заботливо просунув руку под его мощную шею и поддерживая голову в приподнятом положении, приложила плошку к потрескавшимся губам, давая боярину напиться. Тот даже забыл, что притворяется спящим, и присосался к краю, громко и с жадностью проглатывая отвар душицы, кажущимся тогда слаще сбитня.
— Не торопись, — прозвучало мягко и нежно, что Извор распахнул свои глаза и замер, пытаясь высмотреть черты лица, которое стояло перед ним туманным пятном.
"Визгопряха! Как есть она!" Извор аж поперхнулся и закашлявшись, от чего всё тело пронзило болью, особо спину, непроизвольно вскрикнул, да так громко и надрывно, что верно было слышно со двора. А девица тем временем зажала тому рот ладонью, чем вызвала крайнее удивление воина.
— Зима сказала, ты не хотел, чтоб кто-то знал, что тебе больно, — стыдясь такой близости со знатным мужем, отняла руку от его губ и извиняясь принялась оправдываться. — Смотрю, один лежишь, страдаешь.
— Кто это страдает? — прохрипел Извор, не узнав свой голос. Говорить было трудно, но он не удержался, чтоб не съязвить.
— Воду разлил, я мимо проходила да и услышала ненароком. Вот и решила помочь немного.
Тут же засуетилась, что-то вынимая из плетёнки, молчаливо, даже не испросив разрешения, принялась обтирать смоченной в холодном уксусе пасконницей его лоб, щёки, шею, грудь, выглядывающую из под растянутого ворота, перешла на руки, неторопливыми, но отлаженными действиями закатав рукава мужской сорочицы кверху, обтёрла каждый его натруженные палец, открытую мозолистую ладонь. А потом заговорила, очень нежно заговорила, словно ручей где-то вдали звенит: